— Ты ведь помнишь, как меня отдали в рабство Глинску? — В его голосе уже чувствовалась грусть. — Я тогда был ещё довольно маленьким и ничего не понимал. Поэтому первое время на новом месте я часто плакал, да и вообще мне было очень одиноко. Я очень хотел увидеть ещё раз Борю, тебя и наших родителей…
Слушая брата, Курск поднялся со своего привычного места во главе стола и, пройдя к Белгороду, сел с ним рядом.
— А ещё я очень его боялся. Ну, ты сам, наверное, понимаешь: он же ордынец, был нашим врагом… И то, что он был гораздо старше меня, тоже отталкивало. Я думал, что я не смогу жить с ним, и что мы не найдём общий язык. — Белгород запнулся. — Но, со временем, я понял, что он не страшный.
Он остановился ещё раз, видимо, обдумывая, стоит ли говорить всё, как есть. В этот раз молчание длилось чуть дольше, но ведь и сам решаемый Белгородом вопрос был очень непростым…
— Более того, я его полюбил. — Всё же выдал он и, заметив, насколько ошарашен Курск таким заявлением, продолжил. — Насколько я знаю, он меня тоже. Он никогда не говорил мне это, но я всё чувствовал по его отношению ко мне.
Привстав со скамьи, Белгород налил себе воды из стоявшего на столе кувшина.
— Он многому меня научил. Например, драться. — Он медленно отпил несколько глотков. — А ещё он рассказал мне много интересного про свою прошлую жизнь и, особенно, про Крыма.
— И… — Наконец решился поддержать разговор севрюк. — Что же ты узнал?..
— Он был одним из тех, кто сделал Крыма таким.
— Правда? — Хоть Курск до этого и думал, что у такого поведения Бахчисарая есть свои причины, но то, что на него повлиял кто-то со стороны, и не подозревал. — И как же?..
— Насколько я понял, он был его воспитателем и был близок к его отцу… А позже хотел использовать Крыма, чтоб получить себе всю власть в Орде. Но Бахчисарай как-то всё узнал, и Глинску пришлось скрываться. Вот потому-то он и жил в Литве, совершенно чужом для него государстве.
— Слушай… Но почему он всё это рассказывал тебе?
— Я тоже задавал ему этот вопрос. Он говорил, что должен быть тот, кто знает правду, поэтому и взял меня себе. И что это мне однажды пригодится. — Белгород пожал плечами. — Видимо, пока ещё не время.
— Ну да. Вот ведь! Сам он, получается, делов натворил, а исправлять тебе? Ну, то есть, уже нам? Умно, ничего не скажешь!
— В конце концов… — Голос Белгорода почему-то стал тише. — Крым добрался до него и в Литве. Глинск хотел перейти в подданство Москвы, под его защиту. Он хотел поднять мятеж против литовцев и жестоко поплатился за это…[6]
Лёша закрыл лицо руками, пытаясь успокоиться. Курск, не зная, что ещё можно сделать, обнял брата за плечи, притянув к себе.
— Значит, так он погиб?..
Белгород кивнул.
— А сабля его — это прощальный подарок?
— Вроде того… — По щекам Алексея побежали слёзы, и, как он ни пытался скрыть их от брата, Курск всё же заметил его состояние. Пытаясь успокоить Белгорода, Глеб погладил его по волосам.
— Тише, всё уже позади…
— Он знал, что рискует. И потому однажды сказал мне ещё кое-что.
Курск вопросительно посмотрел на брата, но тот снова и снова прятал своё лицо. Кажется, Белгороду было очень стыдно рассказывать всё это, но он знал, что не сможет скрывать это вечно.
— Он подозревал, что Крым был… Одержим? Да нет же, не так… В общем, будучи довольно близким к нему олицетворением в своё время, он начал замечать за ним странности: разное поведение в схожих ситуациях… Это продолжалось постоянно, поэтому он предположил, что с Крымом что-то не то. Ему казалось, что есть как бы два Бахчисарая: один беспринципен и кровожаден, другой же — мягок и ленив.
— Поэтому ты предлагал нам просто поговорить с ним? Надеялся, что можем попасть на ту мягкую часть его характера?..
— Ага. — То, что Белгород старался успокоиться, давало свои плоды: его голос уже стал почти обычным. — Я бы и сам поговорил с ним, но для этого ведь надо подобраться довольно близко. Один бы я не смог.
Курск пытался переварить полученные сведения. Находясь рядом с всё ещё расстроенным братом, он не мог сосредоточиться и обдумать всё хорошенько, поэтому решил отложить это на потом. Главное севрюк уже узнал: Белгород, как и он думал, не шпион, и хотел им всем добра. Он был прав, что верил брату, и от осознания этого его стало гораздо легче.
— Но почему же ты сразу не пришёл к нам, как только мы приехали в Чугуев?..
— Мне надо было пережить боль. — Грустно улыбнулся Белгород. — Прости, Глеб, я хотел, но понимал, что не могу. Но тут Крым объявился снова, и я уже не смог сидеть сложа руки.
— Понятно. — Севрюк провёл по волосам брата ещё несколько раз, словно успокаивая его окончательно, а затем выпустил его из объятий. — Иди отдохни, Лёш, тебе нужно. А я пока займусь нашими следопытами.
Фраза была брошена вовремя: с улицы уже доносились стук копыт и ржание лошади. Одной — значит первым вернулся Воронеж.
