В гробу, озаряемом пущенной по периметру светодиодной лентой, лежал странный, уродливый мальчишка в синем комбинезоне. В его запястья хищно впивались отростки капельниц, а в рот входила черная трубка.
Лицо брата было похоже на залежавшуюся картошку – морщинистое, бугристое, с лунками маленьких, запавших закрытых глаз. Руки выглядели изящно и даже аристократически – во многом за счет длинных серо-зеленых ногтей, далеко выступавших за кончики пальцев.
Дядя нажал что-то с боков «хрустального гроба», и теперь откинулась прозрачная крышка. Наверх вырвался пар – я понял, что внутри «гроба» очень холодно.
Дядя ловко вытащил иглы из катетеров, извлек трубку изо рта брата, затем достал Ягайло, на руках отнес в машину и пристегнул на заднем сиденье. Вернувшись, забрал из гроба большую сумку, располагавшуюся в ногах, потом закрыл «хрустальный гроб» и вернул верхнюю крышку контейнера, добившись явственного щелчка.
– Он не красавец, – осторожно сказал я.
– Подожди, пока он откроет глаза, – ответил дядя.
Я сел за руль и тронулся. Выезжая с парковки, я увидел в заднее зеркало, что за нами выруливает милицейский микроавтобус с мигающими лампами, но без сирены.
– Это по плану, – сказал дядя с заднего сиденья.
Выехали на скоростную трассу, я вел осторожно, боясь навредить сидящему сзади Ягайло.
– Гони быстрее, – попросил дядя, и я поддал.
Через несколько минут появился странный обволакивающий гул. Я посмотрел по зеркалам – ничего нового, пара мужских машин да милицейский «микрик».
– Не нервничай, – сказал дядя. – Это вертолет, дядя Митяй подстраховывается, чтобы не потерять нас. Он впустил жога в свой дистрикт, для него это теперь дело чести.
Дядя еще не договорил, как зазвонил телефон. Я нажал кнопку на магнитоле, включая громкую связь.
– Володя, ты там? – Это был дед Митяй.
– Я здесь, – ответил я.
– Я хотел бы потолковать с тобой о семье, – сказал дед. Он явно нервничал. Обычно он говорил куда более уверенно и спокойно, а сейчас в его тоне была скорее родственная ласка, как у любимого дядюшки, говорящего с племянником, который нашкодил, не понимая этого. – Ты, наверное, считаешь, что мы всю жизнь тебя использовали. Ты всегда был таким, знаешь… Идеальным. Сад, колледж. Женился вовремя, жена тоже идеальная, карьера… С теми, кто ошибался, мы гораздо больше общались…
– К чему это, дед? – уточнил я.
– Мы тебя теряем, – ответил дед Митяй. – И я считаю, что это наша вина. Моя. Твоей матери. Ты вполне можешь не выжить. Есть шанс, что тебя убьют уже сегодня.
Гул вертолета чудовищно раздражал, к тому же я из-за него плохо различал, что говорит дед.
– Можно вертолет чуть выше? – спросил я.
– Сейчас, – мгновенно отреагировал дед. Некоторое время в телефоне была тишина, затем гул вертолета сильно уменьшился. – Так лучше?
– Гораздо, – ответил я.
– Если у тебя есть претензии к семье… – продолжил дед и умолк.
Не дождавшись продолжения, я сказал:
– Ты в курсе, что аварию с дикой подстроила мать?
– Нет, – мгновенно ответил дед. – Зачем?
– Чтобы удостовериться, что я не хейс. Чтобы женщина во время Блеска точно уверилась в том, что я нормальный. Гетеросексуален.
Некоторое время дед молчал, потом сказал:
– Ей нужны были гарантии. Она могла стать президентом четырнадцать лет назад. Но тогда Сема нас сильно подставил. Она могла спросить меня, я-то точно знал. Все на нашей половине в курсе, у кого какие недостатки. Ты – слишком правильный, Володя. Тебе всегда все удавалось, ты стал прямой и ломкий, в тебе нет гибкости. Но ты точно не хейс.
И вновь воцарилось молчание.
– Семья – это больше, чем просто мужская и женская половины, – сказал дед Митяй. – Мы сильны тем, что разные. Врачи, политики, юристы. Мужчины, женщины. Мы поддерживаем друг друга. Заботимся. Если твоя карьера замерла – ты можешь обратиться и можешь быть уверен…
– Моя карьера не замерла, – сказал я сухо.
– В этом как раз проблема, – ответил дед. – У тебя все было хорошо, и ты не обращался к семье кроме как по мелочам. Если бы ты сбил ночью пьяного или вляпался в скандал в незаконном лупанарии, ты бы лучше понимал, что такое семья.
– Может, в таком случае мне не очень хочется понимать это лучше, – сказал я едко.
И в этот момент я почувствовал, как что-то изменилось. Мне стало неожиданно спокойно и хорошо, я понял, что машина, которую я обогнал минуту назад, тоже входит в число следящих за нами, то есть в ней сидят не милиционеры, а безопасники.
Мои мысли ускорились. Я почувствовал, что дед Митяй искренен, он не врет мне, но при этом и недоговаривает. Он тянет время, ожидая чего-то важного. И это важное было где-то впереди.
Едва осознав это, я уже тормозил, выкручивая руль, чтобы съехать в ближайший отворот – на пять километров раньше, чем нужно.
– Что происходит? – спросил дед Митяй.
– Засада, перед съездом в анклав, – ответил я.
– Сраный жог, – выплюнул дед. – Ягайло, ты слышишь меня?
Я хотел было сказать, что жог еще в отключке, но тут понял: нет. Он уже очнулся, и, судя по всему, то, что я начал соображать сильно быстрее, – это его влияние.
