– Слышу, деда. – Голос у жога был нутряной, глубокий и низкий. По голосу я представил бы древнего коренастого старика – но никак не пацана. – Ты меня не любишь. А я тебе родной. Я тебе семья.
– Ты слишком опасен, – ответил дед Митяй и отключился.
Едва съехав с автомагистрали в город, я потерял ощущение всемогущества. Это было как гнать на всех парах, обгоняя остальных в потоке, и вдруг потерять обороты, плетясь вместе со всеми со скоростью черепахи.
– Привет, братик, – сказал сзади Ягайло. – Папа говорил мне о тебе. Ты хороший. Я тебе помог, но не сильно, я еще слабый.
В голове у меня все смешалось, словно витраж разбился на тысячи осколков и сейчас собирался обратно.
Теперь я знал, что Ягайло на самом деле красивый. И классный. И – лучший брат на свете. Что мой дядя Сема – требовательный и иногда занудный, но при этом очень верный и очень надежный.
И точно так же я знал, что никогда не подведу их.
– Не надо этого, – сказал я.
– Это бессознательное, – ответил за Ягайло дядя. – Он не контролирует. То есть какие-то вещи он может осознанно применять, но именно вот это вот – оно базовое. На уровне запахов, феромонов.
– Тебе страшно, ты меня боишься, – сказал Ягайло. – Из-за того, что я вот такой. Но я не виноват. Я таким родился.
– Ты ни в чем не виноват, – горячо уверил его дядя, и в этот момент я понял, что у них этот разговор длится вечно, сейчас – лишь краткий его эпизод.
– Я не такой, и потому меня не любят, – уперся Ягайло. – Но я не могу стать таким, как все. Я могу сделать так, чтобы меня любили, но только те, кто рядом.
– Этого достаточно. – Дядя почти ворковал. – Надо просто общаться только с теми, кто рядом. Этого достаточно.
Тем временем я подъехал к анклаву, шлагбаум перед нами подняли, едва посмотрев внутрь. Машина со слежкой и милицейский микроавтобус остались в городе, не рискуя соваться в женский район накануне Бури.
Судя по стихающему гулу, сопроводив нас до анклава, вертолет тоже решил, что его миссия выполнена, – и ссориться с женщинами, преследуя нас на территории самообороны, никто не будет.
– Ты это предвидел? – уточнил я у дяди, затормозив, едва въехал за шлагбаум: перед нами медленно ползла процессия из полутора десятка фургонов со скоростью не больше пяти километров в час.
– Все пошло не по плану, – ответил он. – Все должно было произойти не так. Я собирался незаметно забрать Ягайло, пересидеть пару ночей в анклаве и с помощью доверенных людей переправиться через киргизские степи в Кашмир, где Ягайло приняли бы таким, какой он есть. Но меня арестовали, я потерял время. Ты вообще оказался тут из-за чужих козней. То есть все понятно – Анаит подставляют через тебя и меня, а я вынужден латать дыры и догонять поезд, который с каждым мгновением все дальше и дальше.
– И что теперь? – спросил я.
– Нас всех убьют, – спокойно ответил Ягайло. – Вопрос только как и когда.
Его голос – независимо от того, что именно он говорил, – успокаивал. И смерть уже не казалась чем-то страшным или даже неприятным.
Ну, убьют так убьют, все ведь умирают в конце концов.
– Не поддавайся, – сказал дядя. – Попробуй выработать критическое отношение к голосу Ягайло.
– Папа! – возмутился жог.
– Ты еще ребенок! – вспыхнул дядя. – То, что ты наслушался от патагонских шаманов всякой чуши, не значит, что ты должен внушать ее единственным людям, которые могут тебя спасти! План у нас простой, но очень опасный. Буря длится от четырех до восьми часов, время гормонального безумия, когда секс и насилие выплескиваются на улицы. В этот период часть обезумевшей толпы из анклава пытается вырваться в город, и, по статистике, нескольким небольшим группам – удается.
– Их ловит милиция, – подтвердил я. – Усыпляют газом.
– Они не скрываются, потому что безумны, – продолжил тем временем дядя. – Нас в это время ждать не будут. Мы прорвемся вместе с Бурей, а потом скроемся за пределами анклава. И у нас будет несколько часов для того, чтобы покинуть дистрикт, пока милиция считает, что мы заперты Бурей.
– Папа, ты чего-то недоговариваешь, – сказал Ягайло.
– Да, Яго, недоговариваю, – согласился дядя. – Женщины во время Бури не чувствуют таких хейсов, как я, они видят вместо нас пустое место. Но если вдруг поймут, что я рядом, то постараются меня уничтожить. Я для них – невидимый враг, интуитивный. Но что еще страшнее – у них просыпается ненависть к жогам. И если они почувствуют тебя, то, скорее всего, разорвут на части, а потом на части разорвут тех, кто разрывал тебя. Я читал доклад о том, как женщины во время Бури в Токио нашли жога… Погибло около четырехсот женщин, а от мальчика не осталось ни одного фрагмента больше мизинца.
В этот момент у машины, за которой мы ехали, чуть отодвинулся в сторону задник тента, и я увидел внутри мужчину в оранжевом ошейнике.
Такие неснимаемые штуки носили только осужденные за особо опасные преступления – те, кому не предлагали отработать часть срока в лупанарии за быстрое освобождение.
