И, будто почуяв волю хозяина, шпики вокруг тут же встрепенулись. Сразу несколько человек буквально сорвались со своих мест и, без всяких церемоний расталкивая сограждан локтями, устремились в мою сторону. Пока еще не прицельно, а скорее так, наугад — и все же слишком резво и сердито, чтобы все это могло быть обычным совпадением.
— Надо уходить. — Я на всякий случай надвинул картуз еще ниже, закрывая лицо. — Ты направо, я налево. Встретимся у Исаакия.
Шеф коротко кивнул, развернулся и тут же растворился в толпе. Так ловко и проворно, что я едва успел заметить мелькнувший уже где-то в десятке шагов белый китель городового. На сегодня мы определенно увидели даже чуть больше, чем достаточно, и никаких причин задерживаться на площади уже не было. Я отодвинул плечом какого-то толстяка, скользнул между двух старушек в цветастых платках, чуть потолкался среди пропахших бензином мужиков в кожаных куртках и неторопливо направился в сторону Александровской колонны. Судя по шуму за спиной, шпики только-только добрались до места, где мы с шефом стояли минуту назад. И даже принялись под возмущенные причитания и ругань крутить какого-то беднягу, а потом…
— А ну постой, любезный! — раздался вкрадчивый голос прямо у меня над ухом. — Не спеши. Давай-ка мы с тобой побеседуем…
Я попытался дернуться, но чужие пальцы уже сомкнулись на предплечье. И держали крепко — достаточно, чтобы попытка бегства наделала бы куда больше шума, чем мне хотелось.
— Пусти! — буркнул я, оборачиваясь. — Пусти, кому сказано!
— Да погоди. Дело у меня у тебе есть.
Голос звучал негромко и спокойно, без тени злобы. Мягкий и чуть хриплый баритон — пожалуй, в другой обстановке я даже назвал бы его приятным. Да и сам господин в темно-сером костюме, несмотря на свою бесцеремонность, впечатление производил скорее положительное. Лет тридцать пять-сорок, рослый — чуть выше меня. Сложения худощавого, но уж точно не хлипкого. В его фигуре чувствовалась… нет, пожалуй, не сила, а скорее осанка и стать, которые достаются или служивому сословию, или тем, кто появляется на свет с благородной кровью в жилах.
Этот, пожалуй, был из вторых. Заказать у модного портного и натянуть на себя явно не дешевый пиджак с шелковым шейным платком мог и отставной вояка, и помещик, явившийся в столицу по делам, и представитель купеческого сословия, и даже состоятельный мещанин, но носить его с такой изящной небрежностью вышло бы только у дворянина с внушительной родословной.
Да и лицо намекало на титул не ниже графского. Не слишком симпатичное, и все же не лишенное определенной привлекательности. Я при всем желании не смог бы назвать красивыми внимательные светло-голубые глаза навыкат, узкий подбородок, неожиданно крупный острый нос и скулы в обрамлении рыжих густых бакенбардов, однако то, что принято называть породой, присутствовало в чертах господина в избытке.
И даже схватив меня за локоть он каким-то непостижимым образом сохранял хорошие манеры и этакую аристократичную грацию. Наверное, дело было в трости с костяным набалдашником, которую его благородие или даже сиятельство держал в свободной руке, уперев кончиком в мостовую. Будто бы невзначай — однако она помогла бы незнакомцу сохранить равновесие, вздумай я сейчас рвануться изо всех сил.
— Отлезь. — Я дернул плечом, пытаясь освободиться. — Я с вашим братом дел не веду.
— Ну чего ж ты так сразу? — Господин улыбнулся и чуть склонил голову. — Я тебе, может, доброе дело сделать хочу.
— Иди другим делай. А меня не трожь! — Я демонстративно сунул руку в карман. — Финку в бок ткну — мало не покажется.
— А вот этого, любезный, я бы на твоем месте делать не стал.
В голосе господина прорезалась сталь, и благодушный облик начал стремительно преображаться. Голубые глаза потемнели, наливаясь густой чернотой. Лицо вдруг заблестело на солнце, будто кожу на нем сменил то ли металл, то ли что-то на него похожее. А пальцы на моей руке сжались с такой силой, что кость жалобно хрустнула, уступая мощи чужого Таланта.
Владеющий. И не из последних — если и послабее Горчакова с покойным Юсуповым, то уж точно ненамного. Трансформация, пусть и неполная, заняла всего несколько мгновений, и даже намек на боевую форму господина выглядел в высшей степени убедительно. Всех моих нынешних способностей вряд ли хватило бы одолеть его в поединке.
А нищему бродяге и вовсе полагалось дрожать перед ним, как осиновый лист.
— Простите… Виноват, ваше благородие! — пролепетал я, неуклюже пытаясь изобразить поклон. — Не признал!
— Ну вот, теперь другой разговор. Так бы сразу! — Господин снова добродушно заулыбался, возвращая себе обычный человеческий облик. — Ты, я погляжу, парень шустрый, хваткий.
— Может, и шустрый, — осторожно отозвался я. — Но по чужим карманам лазать не обучен. Матушкой клянусь, ваше благородие — за всю жизнь ни разу чужого не взял!
Актер из меня был так себе, но, пожалуй, примерно так и должен вести себя хулиган или карманник, попавшийся на горячем грозному и бдительному гражданину благородного происхождения. Лебезить, отнекиваться, давить на жалость…
