Двинулся вдоль стены. Потом понял, что у стены меня нет. Видимо, он очень неплохо знал, на каком расстоянии от своего скакуна высадится в новый мир, потому что далеко он отходить не стал. Пошел зигзагом от стены к стене, стараясь не пропустить меня, даже если бы я стоял.
Остановился метров через десять. Все это время действуя максимально тихо и явно прислушиваясь. Либо, чтобы вовремя поймать мое движение, либо ко всем звукам в тоннеле.
Я слышал все его действия, примерно даже понимал его логику. Но мне было абсолютно все равно. За несколько минут, если не сглупит сильно, он меня найдет. Помогать я ему не собирался, мешать — не мог.
Он начал возвращаться, зигзагами двигаясь от стены к стене, словно опасаясь, что я проскользну. И в мыслях не было.
Еще через минуту он уперся в мое тело. Шаркающая походка не позволила бы ему меня пропустить, даже если бы я сжался.
— Ну вот ты где, — в голосе его послышалась радость. Он схватил меня за локоть, ощупал тело, вторая рука легла, немного порыскав, на лоб. Радость ушла, сменившись какой-то смесью злости и отчаяния: — Да ты же сдохнешь сейчас! Говори, чем тебе помочь! Я не могу выдавить тебя из этого мира так быстро! Какой у тебя цикл? Да неважно, вижу что не такой короткий. Нужно время, я смогу отправить нас с середины твоего цикла, но не прямо сейчас. Продержишься столько? Давай, скажи, что для этого надо?
Он бросил мое тело, и двинулся дальше по коридору, прошел на этот раз далеко, метров сто, просто проверяя, есть ли что-то дальше. Свет, поворот, хоть что-то. Вернулся. Точно также проверил другую сторону тоннеля, не отходя, впрочем, слишком далеко.
Вернулся ко мне и подытожил:
— То есть ты попал сюда, шел, пока не истощал окончательно. Может, еще и полз. Сколько ты шел? Как долго? А, не надо, не говори, береги силы, я знаю и сам. Раз ты смог вернуться, значит ты не сдох в тот раз. Значит, ты шел минимум почти весь свой цикл. И тебя выдернуло отсюда. Так зачем ты снова сюда поперся? Не говори, не говори, я сам. Не умеешь контролировать назначение? Или что? Или умеешь, и заманил меня сюда, чтобы здесь бросить? Это нельзя, я же не умею прыгать сам. Выживи, я тебе пригожусь. Ну извини, что дернул тебя так резко, но я хотел оттуда свалить, как можно быстрее. Не знал, где я, кто ты. Просто воспользовался возможностью, которая появилась. Не думал. Помоги, выведи хоть куда-нибудь, в какой-нибудь мир. Где я хотя бы смогу выжить, если уж тебе так не нравится наездник.
Он снова взял меня за локоть. По моим костям прошла ощутимая волна, отдаваясь тупой болью в суставах. Я бы закричал, если бы мог, и, если бы боль хоть как-то всерьез воспринималась этим телом.
— Ну слишком быстро, слишком рано, с тобой надо нянчиться еще много дней, чем я смогу тебя отсюда выпихнуть. Где здесь еда? Вода? Не отвечай, я понял. Раз ты тут превратился в скелета, то так ничего и не нашел. Раз ты не нашел за цикл, то и я быстро не найду.
Он думал быстро. Значительно быстрее меня. Он думал быстро, решал — еще быстрее. Это его и подвело — не спешил бы на станции, все могло обернуться иначе.
Сначала я не понял, что он делает, и звуки не подсказали мне ничего. Затем к моим губам прикоснулась его рука, мокрая и солоноватая.
— Давай, пей. Поможет тебе продержаться. Пей, у нас с тобой нет вариантов.
Похоже, он сумел разгрызть себе руку, глубоко, до крови. Хороший инстинкт выживания.
Только я знал, что это не поможет. Чтобы не спорить, я даже не сопротивлялся, да и не мог. Губы были открыты, кровь попадала в рот, немного. Но все это было слишком поздно, да и помогло бы вообще — большой вопрос.
Надо мной наклонился отец:
— Это ничего. Потерять один мир — это нестрашно. Зато теперь ты отправишься прямиком ко мне. В то место, где я тебя жду давным-давно. Отпусти здесь все и приходи.
Он благожелательно кивал, разве что не покачивал мою колыбель. Так мило. Я бы даже прослезился, если бы он был настоящим.
Сознание начало пропадать. Исчезать, словно я замерзал в зимнем лесу, и это было даже приятно, наконец то ощутить тепло, уют и свободу.
С другой стороны надо мной наклонилась мать. Я ее совсем не помнил, так что это был лишь собирательный образ, образ доброй матери, милой женщины, помогающей мне в трудную минуту. Она что-то напевала, тихо, наверное колыбельную, которой мне никто никогда не пел. Внутри напева звучало ожидание. Мать ждала меня на берегу, давно ждала, и готова была меня принять, окружить заботой, и уютом, которых мне так не хватало в детстве. Слов я разобрать не мог — я же не знал этой колыбельной. Но слова и не нужны. Важны лишь ощущения.
Каким-то последним усилием я взбодрил себя. И даже сумел поднять свою руку.
Не думаю, что он выживет, но все-таки подкину ему шансов. Последним усилием я наощупь взял его за руку, мокрую от капающей крови, и повернул ладонь назад.
— Я шел оттуда, очень долго. Хочешь попробовать выжить — иди дальше, вперед.
Возможно, я этого и не сказал, и не сделал. Сознание очень странная штука. Я точно хотел это сказать прямо перед смертью в этом мире. Но сказал ли?
