— А сейчас нельзя их арестовать, не дожидаясь, пока они что-то сделают? — возмущенно спрашиваю.
— А за что их сейчас арестовывать? — отвечает Игорь. — Они пока ничего не нарушили. Слежка идёт из другой машины, которая не была замечена ни около гостиницы «Каприз», ни у Центра, где убили доктора. В общем, сейчас им нечего вменить в вину…
— Ты прав, — грустно соглашаюсь с Игорем, и мы садимся в машину, которую Кирилл заранее арендовал на ближайшие три дня.
— До Рыбинок два часа езды, поэтому мы успеем немного отдохнуть, — говорит муж, снимая куртку и сворачивая её валиком. — Ложись, поспи немного, — он похлопывает ладошкой по куртке на своих коленях, приглашая меня прилечь.
— Не знаю, смогу ли уснуть, — говорю, принимая его предложение.
Я действительно очень сильно волнуюсь, боюсь, и вместе с тем предвкушаю грядущую встречу с местами, которые могут помочь мне вспомнить своё детство.
Несмотря на ожидание и тревогу уснула я почти сразу, а когда проснулась, то поняла, что машина замедляет ход и останавливается.
— Алён, одъехали к гостинице, — сообщает Игорь, и мы идём размещаться.
— Петропавловских, двухкомнатный номер на троих, — сразу после приветствия говорит Игорь на ресепшене.
Вообще, «ресепшеном» это вряд ли можно назвать. Скорее — комната вахтера. Тут стоит обыкновенный письменный стол, старый шатающийся деревянный стул, на котором мягкое сиденье протерлось и теперь застелено куском какой-то цветастой ткани, на стенах бумажные аляпистые обои и репродукции художников девятнадцатого века в старых, местами поврежденных рамах.
«Хозяйка» всего этого великолепия — женщина лет шестидесяти, в трикотажных брюках и вязаном свитере, несомненно, ручной работы, о чём красноречиво свидетельствуют швы, соединяющие детали изделия, да неумело обвязанные манжеты. Накинутый поверх и без того теплой одежды шерстяной платок поселил во мне сомнения на счёт того, что здесь мы найдём комфортные для жизни условия, а работающий в каморке обогреватель их только подтвердил.
— Отродясь у нас не бывало двухкомнатных нумеров, — заявляет женщина и с вызовом смотрит на нас.
— Как это не было? — удивляется Кирилл, который занимался бронированием. — Вот же, на сайте написано, — он достаёт телефон и что-то там ищет.
— На заборе у Степаныча знаешь, сколько всего написано!? А за ним только дрова хранятся, — не дожидаясь предоставления доказательств нагло отвечает администратор и тут же смеётся, довольная собственной бородатой шуткой.
— Но я ведь предоплату внёс! — не унимается Кирилл. — Верните деньги или селите нас в двухкомнатный номер.
— Деньги не верну, — невозмутимо парирует женщина. — Поселить могу только в два отдельных номера. Мужчин отдельно, женщину отдельно.
— Нам это не подходит, — отрезает Игорь и собирается молча уйти. Он даже берет меня за руку и ведёт к выходу.
— Как хотите, — хмыкает администраторша. — У нас и на лавках в парке ночуют. А что? Гостиниц-то кроме нашей в городе больше нет, — это её звёздный час! Ликование в голосе явно говорит о том, что она не просто ждала этого момента, а скорее всего для того и затеяла весь сыр-бор.
— Селите в соседние, — едва не скрипнув зубами от негодования, говорит Игорь. — Только меня с супругой в один номер.
— Давайте паспорта, — торжествующе произносит победительница и начинает оформление.
Детский дом в Рыбинках находился практически в центре. Трёхэтажное здание, если верить информации из интернета, должно было вместить сто пятьдесят детей. По всему периметру возвышался розовый забор из бетонных панелей с небольшим орнаментом вверху. Глядя на него я поймала внутренне чувство узнавания, как, собственно, и всего того, что видела на всех центральных улицах, которые мы проезжали.
Мне было до боли знакомо всё, что меня окружало. Но самым странным было другое чувство — ностальгия. Я будто скучала по всему, что видела.
— Игорь, мне хочется плакать, — призналась я, когда мы остановились у железных ворот, которые были также выкрашены в розовый, чтобы не диссонировать с остальным забором.
— Ты что-то вспомнила? — взволнованно обращается ко мне муж. — Что-то плохое связано с этим местом?
— Не знаю, — в который раз повторяю одну и ту же фразу. — Мне всё знакомо в этом городе… Но плакать хочется не от чего-то плохого. У меня странное чувство…
— Какое? — трепетно сжав мои ладони, спрашивает Игорь.
— Будто я… дома, — говорю на выдохе и ощущаю жжение в груди, произнося это слово.
— Алён, это неудивительно, — скромно улыбается мужчина, — ты провела в этом городе всё детство и юность, а эти годы считаются самыми счастливыми у человека.
Я молча киваю, соглашаясь с мужем, и мы входим в железную калитку, набрав код и связавшись с охранником. Объяснив, по какому мы вопросу, нас провожают в кабинет директора Людмилы Алексеевны.
— Здравствуйте, — приветствуем сухощавую низенькую женщину лет шестидесяти пяти.
— Здравствуйте, — нехотя отвечает директриса.
— Вы меня не узнаёте? — спрашиваю у неё.