Ютрамаки выслушал перевод с непроницаемым лицом. Когда русский вождь кончил, утирая лоб, покрывшийся от волнения пóтом, он долго молчал, попивая травяной «чай» из деревянной плошки и снова устремившись взглядом куда-то вдаль, может быть, в будущее. Однако и верно, мудёр мужик, думал Тимофей Никитич, с кондачка не решает. А Исакыч-то, Исакыч, ну, удивил — самую надежную дорожку выбрал: само собой, иметь дело с одним вождем куда как проще, нежели с десятком; у них ведь на каждой речке свое племя со своим языком и своим вожденком. Наконец Ютрамаки вернулся мыслями в настоящее — это стало заметно по его потускневшим глазам — и поставил плошку с остатками напитка на столик.
– Чтобы собрать воедино наших братьев из разных племен, — задумчиво сказал он, — понадобится много лет и много сил. Мне не успеть — я слишком стар, и Великий Дух скоро призовет меня в свой вигвам… Мой старший сын, Маковаян, доблестный воин. Получил просветление на священной горе Такома. Вот он может стать Великим вождем Ютрамаки, если мака выберут его после моего ухода к Великому Духу. Маковаяна знают и уважают многие окрестные племена — и сиксик, и пиеган, и нумину, и кутене, и ковичан, и якима… Даже квилеуты. Поэтому я и послал его за вашими украденными каноэ.
– Это будет его добыча, — переглянувшись с Таракановым, сказал Булыгин. — Там подарки друзьям, подарки вам, доблестные мака.
– А нам лишь отдайте зимнюю одежу, — вмешался Тимофей Никитич, опасаясь, что щедрый командир оставит своих людей без теплых вещей.
– Прошу простить моего помощника за проявленное неуважение. — Булыгин склонил голову и прижал руку к сердцу. — Он выполняет свой долг — заботится о наших воинах.
Ютрамаки впервые внимательно посмотрел на Тараканова, на Булыгину и неожиданно спросил штурмана:
– Твоя скво не бледнолицая?
– Нет, — покачал головой Николай Исакович. — Ее матушка из племени тлинкитов.
– Напомни, как зовут твоего помощника?
Тараканов хотел ответить сам, но Булыгин удержал его за локоть.
– Его зовут Тимофей.
– У него есть скво?
– Нет у меня скво, — сердито сказал Тимофей Никитич, оттолкнув руку Булыгина.
Ютрамаки снова впился в лицо байдарщика черными пронзительными глазами. Тот выдержал, не отвел своего взгляда и внезапно ощутил какое-то шевеление в голове — словно там проросли тонкие побеги и потянулись к старому вождю, с каждым мгновением становясь прочнее и прочнее, а навстречу им спешили столь же прочные нити от головы вождя, черные глаза которого потеплели и стали ярко-коричневыми, в них заплясали искорки. Хотя они вполне могли быть просто отражением огней светильников, развешанных по всему вигваму, однако Тимофей Никитич неожиданно возникшим непостижимым чувством воспринял их как знак чего-то чрезвычайно важного.
– Ты понравился моей дочери. — Голос вождя, казалось, остался таким же бесстрастным, как и во все время «дружеской беседы», но для Тимофея он звучал совсем иначе — громче и торжественней. — Она хочет, чтобы ты стал ее мужем.
Тараканов после перевода едва не клацнул зубами. «Так эта юная красавица — дочь, ли чё ли, старого хрыча?! И она хочет стать женой русского?!! А он-то сам чего хочет? Или это… с ходу уже сватает ее за меня? — Мысли заметались, задергались, как рыба в сетке невода. — Как объяснить вождю, свободному человеку, что, выйдя замуж за раба, его дочь сама станет рабыней? Вот вздумает Никанор Иванович вернуть меня в Переверзево, и отправят нас как миленьких из Ново-Архангельска в Курск… А коли рыпнемся супротив — в железó закуют. Запросто! Тот же друг душевный Ляксандр Андреич и закует. Плакать будет, рыдать — а закует! Потому как закон, а власть закон должна исполнять, иначе какая она власть!.. Хотя… чего это я так спужался… обещал ведь хозяин дать вольную, а он слов по ветру не пущает. Может, бумага та бесценная уже птицей летит по просторам расейским — к Якутску али Охотску… правда, когда еще до Ново-Архангельска доберется — одному Господу Богу ведомо. С другого боку, кто счас скажет, когда мы отсель выберемся, — уж не ранéй весны, это точно!.. Нужно ж, чтоб какая-нито посудина в этот край зашла, да еще и попутной оказалась… А девка-то хороша, ягодка, а не девка! Неужто я и впрямь ей приглянулся? Вот уж чудно так чудно! Что ж, она дожидаться, ли чё ли, будет, пока я вольную получу? Мало ли чего может приключиться! Вон господин Резанов обручился, за разрешением на брак поехал, да и помер по дороге, правитель как раз перед отплытием о том бумагу получил… а Кончита небось ждет-пождет…»
Булыгин кашлянул.
Тимофей очнулся, глянул на вождя, на Булыгина, на Анну и понял, что молчание его слишком затянулось. Впрочем, прямого вопроса и не было… так, косячком… мол, тебя тут кое-кто в мужья хочет… А хочу ли я? Да хочу, конечно, хочу, вот только в толк не возьму, вождю-то это зачем? Однако ж не мальчик я уже, волосья на седину потянуло, а ей, поди-ка, и пятнадцати нету.
– Ну, что же ты молчишь? — прошипел Булыгин краем рта. — Нам же союз предлагают…
Тимофей Никитич удивился:
– Ты, Исакыч, секретничаешь, ли чё ли? Они ж по-русски не кумекают.
