– А-а, ну да, ну да, — покивал Баранов. — Извини, Тараканыч, я тут задумался, а ты вдруг возник. Только что никого не было, а глаза открыл — ты сидишь. Как не скукожиться? — И засмеялся мелким, уже со старческой дребезжинкой, смехом.
Тараканов поддержал, и с минуту они смеялись, глядя друг на друга.
– Я вот спросить хочу, Ляксандр Андреич, — вытерев смешливые слезы, посерьезнел Тараканов. — Чё тебя на Гаваи-то поташшило? Мало, ли чё ли, нам забот в Америке? Бостонцы энти американские так и шныряют, в кореша набиваются, а сами людишек индейских подначивают, чтоб они, значится, супротив нас были. Ладно, Ютрамаки и Маковаян все понимают и нашу сторону держат, однако им пóмочь требуется. И Булыгину с Кусковым тож. Они же полегоньку-потихоньку берега-то к рукам прибирают. Понятно, индейцы по морю не Бог весть какие ходоки, а нам-то — в самый раз. Кусочек за кусочком — зараз и сложатся русский Горегон да русская Калифорния, от моря и до гор. За горами ж — индейские земли, они нам, как тобою сказано, без надобности. Но ты ж еще и на Гаваи спешишь…
Баранов движением руки остановил рассуждения байдарщика.
– Все-то верно ты говоришь, Тараканыч, однако тороплюсь я неспроста — хочу земли застолбить за Россией, сколь возможно, чтоб тому, кто после меня сюда придет, легче было. Ивану Александровичу в Россе и Булыгину помощь пошлем: народу, слава Богу, прибывает, Леонтий Андреяныч снаряжение воинское доставил — так что можем теперь американским трапперам укорот дать. Вот офицерами бы еще разжиться, только чем их сюда заманить…
– А знаешь, Ляксандр Андреич, что в мою башку залетело? — Баранов с интересом воззрился на байдарщика. Тот взлохматил свою буйную шевелюру и ухмыльнулся. — Слыхал я, в столице училище ратное имеется — вот послать бы туда наших робят подходящих учиться, на компанейский кошт. Будут у нас свои офицера. И заманивать никого не придется. Жалко, мой Алешка еще малек, а то бы тут же благословил…
Баранов с минуту сидел молча, склоняя голову то на один бок, то на другой — разглядывал Тараканова, будто видел его впервые. Тимофей Никитич даже заерзал от неудобства:
– Ну, и чё ты во мне вызрил, а? Чё я, глупь какую, ли чё ли, сморозил?
– Вот сколько лет уже знаю тебя, Тараканыч, а не перестаю удивляться, откуда у крепостного мужика — ой, прости, у бывшего крепостного: еще не привык, что ты теперь человек свободный, — так вот, откуда у тебя ум столь государственный? — Александр Андреевич в подтверждение своих слов даже привстал и руками развел. — Ну, порадовал ты меня, ой, порадовал! И как мне-то, старому, это в голову не пришло? — Правитель вышел из-за стола и заходил кругами по комнате. — Ведь сам Антипатра в столицу отправлял, гордыню свою лелеял, что офицером вернется, а про других не подумал. Да мы ж, дорогуша, не только на офицеров пошлем учиться — нам учители нужны, инженеры, архитекторы, мастеровые корабельные и пушечные, рудознатцы ученые. Ведь государь и задачу нам поставил — не только корабли строить, но и все необходимое самим производить. А для этого руды надобно искать, пески для стекла, глины для кирпича. — Баранов обнял Тараканова за плечи, потискал. — Города будем ставить, Тараканыч! Города!! Как светлой памяти князь Потемкин. Теперь-то, когда у нас и денег стало много больше, спасибо Михал Матвеичу, и людишки к нам потекли, можем себе позволить, о чем прежде и помыслить было боязно. Потому и отправляю тебя на Гавайи на переговоры с королем тамошним. Выяснить надобно, что мы у них купить можем, что они у нас. Им, конечно, рухлядь мягкая ни к чему — они там, поди, нагишом ходят, но, может, уголь потребен? Мы, вон, копи на Кадьяке заложили. А может, медь красная? Заводик-то наш медеплавильный работает, и неплохо… Хорошо бы, конечно, земельки на Гавайях прикупить да факторию поставить, а там и хозяйство развернуть — Аляску провизией снабжать. Край ихний небось благодатней, чем Калифорния. Я бы и сам туда не прочь — косточки погреть…
Тимофей Никитич слушал многословные излияния главного правителя, а сам думал: стар становится Андреич, допрежь одни инструкции так подолгу-то выговаривал, а теперь в мечтания ударился. Хотя… чем мужичья старость определяется? А? Ляксандру Андреичу седьмой десяток идет, а его дочуре Иринушке шесть годков, а Катюшке и того меньше — всего-то третий. Да и сыну Антипатру — дали ж парню имечко! — лишь пятнадцать. Андреич теперь потомственный дворянин, потому сына в Морское училище определил. И неважно, что сын — полурусский-полуалеут. Впрочем, почему полурусский? По батюшке — так вполне русский. Вон у Филиппа Кашеварова, которого Андреич за его знания поставил учителем еще в самой первой школе, от новой жены-алеутки тоже сынок народился, в честь правителя, а может, и в честь императора, Александром нареченный, — так он что, полурусский, ли чё ли?
Задумавшись, Тимофей пропустил момент, когда правитель перешел от мечтательных рассуждений к инструкциям. Очнулся, когда Баранов торкнул его в бок:
– Ты чего, Тараканыч, заснул, что ли? Кого, спрашиваю, с собой возьмешь?
