– Тебя прощу, а их — нет! — Император оттолкнул Бенкендорфа, отошел к окну, в котором ничего не было видно из-за густо падающего снега. Минуту смотрел на растущий на глазах белый валик за стеклом, передернул плечами, будто внезапно озябнув, и медленно произнес: — Снег забвения. В пустыне — пески, а у нас — снега… Забыли господа офицеры про честь, совесть, присягу… Как такое простить?!
Бенкендорф открыл было рот, но Николай Павлович, не оборачиваясь, махнул рукой:
– Да знаю, знаю, что ты скажешь. Мол, не успели они ничего совершить из задуманного, за что же судить… Но ведь главное — не успели! А если бы успели?! А?! Венценосный брат мой просил никого не казнить, но как без казней показать всем опасность крамолы?!
– Ваше Величество, казни, конечно, ужаснут общество и заставят задуматься потенциальных революционеров, однако сегодня в России каждый образованный человек на счету, потому ум и знания преступников надо использовать во благо Отечества по максимуму. Они хотели изменений — пускай потрудятся на эти изменения. Мне сказывал Михаил Михайлович Сперанский, что ваш покойный брат имел намерение отправлять заговорщиков не только в Сибирь, но и далее — в Русскую Америку и Гавайи…
– Да, — кивнул император, — мне это известно из письма Александра. Он просил на те области обратить особое внимание, полагая, что именно оттуда пойдут полезные преобразования. Там нет помещиков и крепостной зависимости, все слои населения уравнены в правах с русскими, там неплохо платят за наемный труд…
– Вот, государь, вот! — воскликнул ободрившийся Бенкендорф. — Это и нужно привносить в Россию! Это выбьет козыри из рук любых заговорщиков.
– Ага! — совсем по-мужицки сказал император. — И даст козыри российским помещикам. Они безо всяких заговоров от нас мокрого места не оставят! — Он махнул рукой. — Да и крестьяне не очень-то рвутся из крепостного хомута. В голодные годы у них одна надежда — на своего барина. А отменим крепостное право, и останутся они с голодом один на один. Еще и бунтовать начнут.
– В Сибири, а теперь и в Русской Америке, отродясь крепости не было, и ничего, живут, даже зажиточные имеются. А чтобы крестьяне не бунтовали, и помещики остались довольны, крепостной хомут надо снимать постепенно. Сперанский вашему брату подсказывал и вам, государь, подскажет, как это делать.
В дверь постучали, вошел секретарь, поклонился.
– Ваше Величество, господин Сперанский просит принять его.
– Легок на помине, — усмехнулся император. — Зови.
Сперанский явился, и уже одно то, как он появился, способно было поразить кого угодно: он вполз в кабинет — именно вполз! — как-то по-крабьи, боком, и тут же, на пороге, упал на колени. Обращенное к государю лицо потрясало своей потерянностью и жалкостью: залитые слезами морщинистые щеки обвисли, а седые негустые бакенбарды клочковато топорщились.
Николай Павлович и Бенкендорф в немом изумлении воззрились на вельможу, в то время как секретарь безуспешно пытался поднять его с колен. Сперанский сопротивлялся, воздевал руки к небу, издавая какие-то нечленораздельные звуки.
– Да встаньте же, наконец! — воскликнул император, и этот гневный окрик возымел немедленный успех: Сперанский довольно бодро вскочил и уронил голову в поклоне. — И вытрите слезы, — добавил Николай Павлович, брезгливо морщась: будучи военным, он не терпел подобные проявления чувств, считая их недостойной мужчины слабостью.
Сперанский утерся большим батистовым платком, извлеченным из кармана сюртука, и тяжело, со всхлипом, вздохнул.
– Что такое случилось, сударь, — сухо спросил император, — что вы позволили себе подобное… — не найдя сразу нужное слово, он покрутил рукой, изобразив какую-то конфигурацию, и облегченно закончил: — …подобную демонстрацию?
– Я не смог сдержать свое огорчение, государь, — понуро сказал Сперанский, — от тех сведений, которые должен сообщить вам как председатель суда.
– И что же это за сведения, из-за которых мы с Александром Христофоровичем едва не сочли вас безумным? — иронически усмехнулся император.
– Трагические, Ваше Величество. По совокупности преступлений я буду вынужден приговорить нескольких заговорщиков к высшей мере наказания.
– Вот как?! — Император переглянулся с главой Следственного комитета. Бенкендорф изобразил на лице непонимание. — И кто же первый в вашем списке?
– Вы не поверите, государь, но это блестящий офицер, герой Отечественной войны…
– Все они — герои, — заставив Сперанского запнуться, проворчал Николай Павлович, но тут же махнул рукой: продолжайте.
– …однако именно он умышлял истребление императорской фамилии, исчислил всех ее обреченных членов и возбуждал к тому других. Он учредил и диктаторски управлял Южным тайным обществом, имевшим целью бунт и введение республиканского правления. Именно он составлял планы, уставы, конституцию… — Сперанский передохнул и снова вытер лоб платком.
