— Ты говоришь неправду! — воскликнул Ахмат,— это подданный султана Гирей хан, поджавши хвост, дал Ивану шерть на дружбу. Это властитель Казани называет Ивана своим братом. Нет, мои воины с весны готовы идти на Москву, и только нерешительность моих соседей мешает мне двинуть их в поход.
— Если это верно, то не медли, великий хан. Устами могучего и мудрого Баязета говорю тебе: не медли!
— Не могу ли я надеяться на помощь султана?
— Уезжая сюда, я тоже спросил его об этом. И султан мне сказал: «Мой брат, повелитель Золотой Орды, не нуждается в помощи. Он могуч, храбр, он потомок Темучина и сам прижмет к земле высокомерного Московита».
— Слава аллаху, что брат мой Баязет верит мне,— приложив руку к груди, сказал Ахмат.
— Если же почему-то судьба будет неблагосклонна к мужественному Ахмату, сказал мне султан, то я двину ему на помощь всю силу правоверных. Во имя нашего пророка Мухаммеда мы не оставим его в беде.
— Да будет так! — воскликнул хан и хлопнул в ладоши. Вошел слуга и распростерся на ковре перед троном.
— Найди Кара-Кучука. Скажи ему мою волю: завтра начинается поход на Москву.
...Пыль клубится над степью. Серыми струями растекается во все стороны, оседает на придорожные травы густым, тяжелым слоем.
Несется по степи посольский поезд из Сарай-Берке. Впереди на полверсты от поезда — ертаул[11]. В нем двенадцать всадников в четыре ряда — по три коня в каждом. В голове поезда длинная повозка, в нее запряжено двадцать лошадей—по паре цугом. В повозке главный посол хана Кара-Кучук. Он из повозки выходит редко — дремлет на подушках.
За посольской повозкой арба-двуколка, легкая, высокая, похожая на фонарь с колесами. В ней тяжелый бронзовый, с позолотой, ларец. В ларце, величиной с годовалого ребенка, сшитая из желтого китайского шелка кукла. Эта священная басма — изображение хана. На кукле отороченная беличьим мехом островерхая шапочка, шитый золотом халатик. Брови, нос и уши нарисованы тушью, на щеках пятна багряного румянца. Если басму везут в Москву, это все равно, что сам хан осчастливил своим пребыванием завоеванный город. Повозку с басмой охраняют шестеро конников с копьями наперевес. Открывать ее может только один человек — Кара-Кучук.
За арбой широкой полосой едет остальное посольство. И где- то, версты за две-три, косяк за косяком, следуют табуны лошадей. Они тянутся далеко-далеко: сорок тысяч лохматых, низкорослых, до удивления выносливых лошаденок гонят «купцы».
Пыль клубится над войском, оседает на доспехах, скрипит на зубах, запорашивает глаза, слезит их до боли, до красноты. Измучены охраной табунов купцы. Им вся пыль дарована, им, объезжающим косяки по нескольку раз в день, дорога длиннее в четыре раза.
...Нагретые, ядреные южные ветры все еще устремлялись на север, и поэтому парус ставить было нельзя. Лодка шла на юг, в Кафу. Андрейка играючи махал веслами, дед дремал на носу.
К ночи достигли они условного места, где их ждал Микеня с парой лошадей. Лодку выволокли на берег, перевернули, все припасы, в
гом числе и парус, приторочили к седлам. Микеня помог деду взобраться на коня, потом подошел к Андрейке, сказал:
— Поклон родной земле передайте. Идите ночами. Ночка родимая все покроет. С богом! — и огрел коня хворостиной. И растворились в темноте два всадника, поскакали они в сторону, противоположную Кафе, на север...
Шли по степным дорогам, мокли под дождями, сгибались под студеными ветрами. Потом, ближе к реке Проне, стали попадаться селения. Многие из них были разграблены ордынцами. Такие безлюдные села они обходили стороной, с пепелищ доносился вой бездомных собак, тянуло гарью и дымом, над обугленными стволами дерев кружились стаи воронья...
...Промчалась по прибрежной степи орда, очистилось небо от пыли, вылезли мужики из леса, прокатили Андрейку в лодке из Дона в Проню за небольшую плату. С двух убогих — слепого да хромого — полную цену мужики брать усовестились. Ночами, потихоньку проплыли наши посланники Проню и вышли на простор Оки...
* * *
Когда Иван Васильевич узнал о побеге Ивана Руна, об исчезновении княжны Катерины, весь гнев свой обрушил на боярина Беклемишева. Он обвинил его в заговоре и был уверен, что Рун и Тугейка увезли Мангупскую невесту за рубеж, в Литву. Верил также князь, что сам боярин тоже со временем утечет туда же, и велел посадить его в темницу.
