— Нет, это другой деда. Хочешь, он тебе на гуслях поиграет?
Гусляр подошел к Васятке и, слегка касаясь пальцами, ощупал его лицо, ручонки и ножонки.
— Про што тебе, дитя малое, сыграть-то? Я и не знаю.
— Про Сокола спой,— тихо попросила Ольга.
И снова звенит песня о море Русском, о Черном камне, об атамане Ваське Соколе. Ольга знает, что все в этой песне от слова до слова — правда. И верит она, что жив ее суженый и снова придут для нее счастливые и радостные дни.
Под вечер в деревню приехал Никита. Сильно сдал, постарел славный сурожский купец, сгорбился, седой как лунь. Великий князь к старому купцу относится уважительно, ни одного дела, касаемого южных соседей, без его совета не делает. Великая княгиня Софья тоже расположена к купцу, а особенно к его дочке. Софью в Москве не любят, считают римлянкой. Близких у нее нет. А Ольга и по-гречески говорить может, и по-фряжски, обе воспитаны на берегах одного моря. Великая княгиня не раз находила Ольге женихов, Никита тоже уговаривал дочь выйти замуж, но она непреклонна.
Вот и сейчас, приехав, Никита разделся, пошел в горницу, поцеловал дочку, сказал:
— С утра собирайся в Москву. Великий князь меня зовет.
— Так ведь тебя...
— Княгиня велела, чтоб с дочкой. К тому же снова зван ко двору князь Михайло Верейский с сыном Яшкой.
— Опять свататься будут?
— Ну и будут. Кто ты теперь? Ни девка, ни вдова и не мужняя жена. Княгиней будешь, дурочка.
— Браниться научился, батюшка, под старость-то лет.
— Доколе одна жить будешь? Застареешь — кому будешь нужна?
— Вася скоро вернется.
— Да сгинул он, без вестей пропал!
— Была весточка. Сегодня гусляр былину про него пел.
— Так уж и про него?
— Я четырежды заставила пропеть эту песню, все запомнила. Вот послушай... — И Ольга пересказала отцу былину от слова до слова. Никита подошел к дочери, обнял ее:
— И вся-то ты в меня, однолюбка. Не бранить тебя надо бы, а плетью. Васютка спит?
Ольга кивнула головой. Дед подошел к кроватке, долго глядел на разметавшего ручонки по подушке внука, сказал тихо:
— Спит, разбойник.
* * #
Князь Иван Васильевич хоть и был своенравен, и делал все по- своему, но советоваться любил. И не столько на думах, с боярами. На думах всегда было шумно, бестолково. Еще не забыты старые распри, все еще ссорятся братья князя из-за наделов, советники не столько советуют, сколько чинятся да рядятся да спорят. Потому князь чаще собирает нужных ему людей у себя дома по- простому, без мест и чинов. Сегодня у великой княгини Софьи Фоминичны должны быть воевода Михайло сын Андреев Верейский, митрополит Геронтий—друг и духовник Софьи, князь Патрикеев, купец Никита Чурилов с дочерью да дьяк Васька Мамырев.
Когда князь пришел в гостевую палату, там была только одна Софья со служанками. Девки проворно метали на стол яства, вина, кубки. Иван поцеловал жену трижды, сел к окну на лавку, застланную сукном, навалился грудью на высокий подоконник, долго глядел сквозь решетку на кремлевский двор.
— О чем задумался, свет мой, Иоанн Василии? — спросила Софья, положив ему руки на плечи.
— Все о том же. Ордынский посол едет. Снова беги ему навстречу, на колени вставай, басму целуй.
— А ты скажись хворым...
— Сызнова? Да ведь смеяться будут. Что это, скажут, за дохлый князь — когда ни приедем, все хворый. Сказавшись хворым, сразу их не примешь, неделю-две придется выздоравливать. Они за это время сколько кормов сожрут, опять все подворье округ огадят...
— Сколько раз я тебе говорила — гони ты этих степных варваров в шею.
— Погоди. Еще не время.
— Погоди-погоди! Сколько можно годить? Разве у тебя мало войска? Соседи твои, так само, дружбу тебе обещали. Магмет- Аминь в Касимове, хан Менгли в Крыму. Все они недруги Ахмата.
— Не надеюсь на них, Софьюшка, не верю. Не властны они теперь над собой. Гирей турецкому султану в рот глядит, а Маг- метка Гирея как огня боится.
— Не в том суть! — Княгиня встала, оперлась ладонью о стол, выпрямилась и заговорила, будто не Ивану, а кому-то другому через стены покоев: — Народ наш привык к страху и неповиновению, он не может помыслить о воле, а избранные народа сего слушают рабов своих, и, так само, пребывают в страхе, и стоять за честь свою и веру святую не хотят.
— Всему свое время, княгиня,— уж не так ласково заметил Иван.
— Уж не думают ли те властители, что для царей есть время трусости, а потом и время храбрости. Пусть же властители оглянутся на отца моего. Он стоял во главе великой империи, но в лихую годину все равно под ярмо голову не склонил. Он лишился отчизны, но дань платить отказался.
— Ты, друг мой, тем властителям не говори. Ты мне говори.
