На самом деле государь знал все, страха перед ордынцами не испытывал, а уехал в глухое село для того, чтобы никто не мешал ему исполнять задуманное. Под его рукой все время находился воевода князь Холмский с сотней вершников, он слал людей и в Москву, и на Угру-реку, и в Серпухов, и в Тарусу, и в Коломну. Они приносили вести о том, что творится в войске, в тыловых городах, в запасных полках. В Крым, к молодому послу, была отправлена грамота. Иван просил хана Менгли-Гирея послать своего сына Нордуалата в Донскую степь, там разыскать воеводу Василия Ноздреватого и вместе с ним добить хана Ахмата, если он ринется от Угры к себе домой. Видно, в донесении князю о делах Василька Сокола кто-то что-то напутал, и он имя Сокола совместил с прозвищем Микени Ноздреватого. Оба они считались атаманами, и, верно, их признали за одного человека. Но Андрейка, посол, все понял как надо и хану эту просьбу не довел. Парень раздумал хитро: Нордуалат ватаге только помешает, а если потом великий князь спросит, то можно будет сказать, что хана в это время в Бахчисарае не было.
В одну из ночей в Красное сельцо возвратился Холмский. Дело было спешное, и он пошел прямо в опочивальню князя. Ивана Васильевича там не было, и воевода стал его ждать. В опочивальне пахло березовыми дровами: великий князь любил, чтобы на ночь хорошо топили, а иных дров, кроме березовых, он не признавал. И еще любил сосновый дух, любил, чтобы в его палатах, гридне и трапезной стены были из сосновых бревен и чтобы по затесам сочилась смола.
Широкая деревянная кровать в опочивальне чтоб непременно еловая, а столешницы из пихтовых досок. Скатертей Иван не держал, перед едой слуги скоблили эти доски косарем добела. Летом
над кроватью вешали пестрядевый полог, в мелкую клетку, не тепла ради, а для защиты от мух и комаров. Местность за рекой по правому берегу была болотистая, и комарья было великое множество. Хмельного у себя держал мало, пил редко — по праздникам. В обычное время любил ржаной крепкий квас, такой, чтоб от резкости перехватывало дыхание. После обеда пил корчажное пиво сладкое, да такое, чтоб над ковшом был пенный хололок. Выпив такого пива, князь с наслаждением убирал пальцем с усов пену, стряхивал ее на пол.
Князь возвратился усталый. Вошел в опочивальню, сбросил с головы соболью шапку, скинул с плеч бобровую шубу, расстегнул пояс. Спросил:
— Сына моего неразумного привез?
— Не привез, государь. Силу употребить я не посмел, а на мои добрые увещевания он ответил словами: «Лучше-де я здесь погибну, а к отцу не пойду. Я — воин и с рубежа земли не тронусь».
— Грамоту мою приказную отдал?
— Он ее не исполнил. Мало того, устерег ордынскую переправу и налетел на татар, более пятисот ратников положил в той стычке без пользы.
— Ну а ты-то, князь, зачем был послан?! Тебе, я чаю, хорошо ведомо, что сейчас ордынцев воевать рано — зря людей губить. Пошто ты не схватил сего спесивого щенка и от рати пошто не оторвал? Силы не хватило?
— Я, государь мой, уж сед, и ты прости меня, жизнью научен. Меж вами давно вражда идет, и кто в этой борьбе пересилит, мне неведомо. Быть может, он — сын твой.
— Вот как?! Уж не его ли сторону взять хочешь?!
— Ты на меня глазами не сверкай, Иван Васильевич, но ему теперь терять нечего. Наследия твоего он лишен, теперь у него одна надежда на силу да на недругов твоих.
— Неужто он ордынцев на подмогу звать будет?
— Окромя татар, у тебя недругов немало. На вот, прочти...
— Что это?
— Послание Вассианово. И заметь при этом: послание тебе, ты его еще не получил, а оно, размноженное монахами, в полках читается, в Москве о нем все знают. А тут тебя в прямой измене упрекают. И не дай бог, Ахмат нас одолеет, тебя твой сыночек с попами к кобыльему хвосту привяжут, а мне голову снесут и род Холмских весь повыведут. Чти,— князь протянул Ивану свиток.
— Не хочу. Сам прочти.
Холмский пододвинул свечу, развернул свиток:
— «Благоверному и христолюбивому, благородному и богом венчанному,— начал читать Холмский,— преславному государю
великому князю Ивану Васильевичу всея Руси богомолец твой, архиепископ Вассиан Ростовский, благословляю и челом бью. Ныне слышим, что бусурманин Ахмат христианство губит, а ты перед ним смиряешься, молишь о мире, а он гневом дышит, твоего моления не слушает, хочет до конца разорить христианство. Дошел до нас слух, что прежние твои развратники не перестают шептать тебе в ухо льстивые слова и советуют предать на расхищение волкам словесное стадо христовых овец. Какой пророк, какой апостол научил тебя повиноваться этому богостыдному, оскверненному, самозванному царю? Не уподобайся окаянному Ироду...»
— Ироду? Вот до чего дошло. Хватит, боле не читай. Лучше скажи — ты на берегу Угры был? Что про Ахмата слышно?
— Был. От хана лазутчика слушал. И будто хвастает Ахмат и говорит: «Даст аллах зиму на вас: когда все реки станут, то много дорог будет на Русь, и никто не сможет остановить меня».
— Скоро ли на Угре лед будет, по-твоему?
