Вольные города полностью

—     Дале я не пойду,— сказал князь,— веди рати ты. Я в Крас­ное сельцо поеду.

—     Как можно? — возразил Иоанн.— Москва ждет тебя как Ор­ды победителя, а ты...

—     Меня вся Москва трусом чла,—сказал князь,— недостоин я.

—     А я достоин?

—     А как же! Ты от самой Москвы до Медыни мечом махал где надо, а боле, где не надо... доспехами бряцал — вот ты и по­красуйся впереди рати. А я же по-стариковски отдохну,— и поехал в сторону Красного сельца. Сын скрипнул зубами и повернул в сторону Домодедова. Рать повелел вести Лыке-Оболенскому, кото­рого москвичи недолюбливали за частые перебежки из одного кня­жества в другое.

Спустя два дня в Красное сельцо прикатили Вассиан и Марфа. Ивана нашли на площади села — он закладывал с мужиками но-

вую церковь и как раз обтесывал брус. Воткнув топор в бревно, обнял мать, поклонился Вассиану, и невиданное доселе дело: к благословению не подошел.

—    Святая церковь в селе есть — зачем еще одну? — спросила Марфа.

—    В честь ослобонения Руси от неверных думаю храм Пречи­стой деве поставить.

—    Не рано ли? Орда еще жива, отлежится, раны залижет...

—    Не залижет. Все мною сделано, чтобы не поднялась боле. Скоро о гибели хана Ахмата услышите...

—    В Москву пошто не идешь? Меня вот, святого старца, оби­дел. Ты же знал, что мы оба этого лыкового князя ненавидим.

Князь ничего не ответил, накинул на плечи шубу, повел гостей в хоромы. Когда разделись, Марфа строго сказала:

—    Ну, хоть теперь благословения попроси, нехристь.

—    У кого мне благих слов просить? У кого? — Князь сверкнул глазами в сторону Вассиана.— У этого выжившего из ума старца, который оскорблял меня весь минулый год устно и письменно? Ты нехристью меня назвала, а я трижды боле вас для христианства сделал, ни единой капли крови не пролив. Видит бог, пошли я по вашему совету рать свою в сечу, теперь бы не ордынцы, а мы раны зализывали. И пришлось бы нам рыскать по пределам, последнее от мужика отнимать, чтобы поминки хану Ахмату везти. А неисто­вый сей старец и ты же с ним служили бы за убиенных христиан панихиды, и все для вас лепно было бы...

—    Не смей хулить святого владыку! — крикнула Марфа.

 — Ты, матушка, подожди,— Вассиан положил руку на плечо Марфы,— сих речей я ждал и, рассуждая зрело, князя не виню. Но скажи мне, княже, зачем ты в радостный день ликования рать хри­стову обидел, перед ее очи не вышел? Ну мы, ее пастыри, замыс­лов твоих не поняли, содеянного твоего для одоления сыроядцев не увидели, так ты нас вини! А людьми православными брезгуешь пошто? Гордыней себя тешишь зачем?

—    Если пастырь стадо свое с откоса в обрыв гонит, какой он пастырь? Если ты, святой владыка, над душами людскими владеть хочешь, то трижды государственным мужем должон быть. Триж­ды! И на много лет вперед должон видеть и государю это виденное рассказывать. А коли не можешь, то иди со своей святостью в монастырь. Что касаемо людей наших, православных, то я их не обидел, и они меня поймут. Обида ли то, коль я их пошлю сейчас храмы новые строить, землю свою удобрять, рубежи нашего госу­дарства крепить. И простите меня, я к мужикам пойду, у меня брус не обтесан остался. Гостите тут — хозяевами будьте.

И, накинув шубу, вышел.

Шестого января 1481 года ночью в устье Донца появилась не­ожиданно Шибанская орда. Ничего не подозревавший хан Ахмат спал в своей юрте. Вдруг послышались крики, топот коней, в юрту ворвался Ивак с обнаженной саблей. Ахмат только успел вскочить с лежанки, сверкнула сабля, и голова ордынского хана покатилась по кошме. Ивак схватил ее за чуб и, словно чайник, понес к вы­ходу. На ковры ручьем хлестала темная кровь.

Так погиб Ахмат — последний грозный для Москвы хан Золо­той Орды, потомок Чингиз-хана.

Ватага пришла на московские рубежи только в половине зимы. О ее подходе уже знали и выслали навстречу дьяка Ваську Ма- мырева. Наказ ему был такой: остановить ватагу в Ростиславле, оглядеть попридиристее, что это за люди, куда их можно приспо­собить. А потом взять с собой атамана и ехать к великому князю. Ватаге стоять в Ростиславле и ждать государевой воли.

Дьяк Мамырев, приехав на место, нашел Василька, поздоро­вался.

—     Как дошли?

—     Трудно. Зима.

—     А турок твой где?

—     Говорят, в Стамбуле...

—     А я думал, перешерстит он вас.

—     Мы тоже боялись этого. Потому и весны ждать не стали.

—     Ахмата по пути не встретили?

—     Сотню одну заблудшую повстречали.

—     Ну и как?

—     На махан^[17] перевели.

—     Всех ватажников привел?

—     Только тех, у кого кони. Остальные на Дону остались.

—     Ну показывай, где твои разбойники?

Посмотрел дьяк на ватагу — люди как люди. Ходят по городу, толкаются на рынке. Иные пьяные — песни орут. Все на постой по домам приспособились, с хозяевами подружились. А некоторые уже успели пожениться. Сосчитали всех — вышло три тысячи с по­ловиной. У каждого конь, оружие у всех разное.

Вечером к атаману пришел Ешка-поп, сказал сердито:

—     Совсем ты, атаман, от рук отбился. Ежли заутреню и обед­ню пропустил, так хоть на вечерне бы помолился. Совсем, дьяче, пастыря своего не слушает.