Ноги сами понесли его прочь от неприветливого места. Возмущенные мысли будоражили чувства, заставили его едва ли не бежать по этим тесным путаным улицам, куда глаза глядят. Скорый шаг помогал забыть причину раздражения, но не мог избавить от горечи, что единственно досадное недоразумение, произошедшее с ним в последний день пребывания здесь, и то доставил соотечественник. Представлялось теперь Дмитрию, что совсем отощала его родина на хороших людей. Да и немудрено, после стольких-то лет мытарств и нечеловеческих испытаний. «Всю-то кровушку выпили», – в один далекий вьюжный вечер горестно выдохнула его старенькая бабушка, задумчиво глядя в беснующийся огонь печи. Ему вдруг до слез пронзительно ясно вспомнилось, как она провела по короткому ершику его волос сухой теплой ладонью и добавила: «Помирать скоро, а оставить тебе нечего…». По мальству и незнанию не мог он охватить всю глубину сказанного ею, а когда смог, начал заикаться.
Дмитрий вдруг подумалось, что здесь на чужбине он ни разу не изведал такой мучительной иссушающей тоски по дому, которую часто испытывал в родных краях. И зачем-то именно сейчас, когда он бесцельно шагает по вымощенному гладким камнем тротуару, во всей полноте и откровенности обнажилась ему вся сердечная печаль по той России, которую предки так давно и так хорошо выдумали, ладно изваяли в пространстве и времени, да не сумели удержать. Все, что знал, понимал, помнил он, мысленно слилось в один странный образ. Представлялось ему отсюда, как его поредевший опамятовший народ впопыхах собирает рассыпающиеся обломки. Но большинство лишь лихорадочно поводит руками, растерянно озирая пепелище, с веселым ужасом наблюдая, как из-под пальцев пришлых ваятелей все резче проявляется иной и чуждый лик.
Да и то хорошо, что те немногие нашлись, кто, собравшись с силами, вновь взялись, не уповая на один Божий промысел и Божие милосердие, лепить-крепить, лелеять, в робкой надежде, что выйдет похожее. Видно, и впрямь Россия без страданий была бы не Россией. «Вот и настрадаемся всласть», – будто кто издалека прошептал ему.
Дмитрий вздрогнул, пришел в себя, осмотрелся и обнаружил, что в одиночестве сидит на чугунной скамье под облетевшими платанами. Серая пятнистая глянцевитая кора деревьев была похожа на камуфляжный наряд «снежный барс». Не желая более терзать сердце, стал разглядывать зеленую, испятнанную желтыми листьями траву, яркие вспышки цветочных клумб, окружавших позеленевшей бронзы статую французского генерала, воевавшего еще с русскими гренадерами, приступом взявшими Альпы, высоко взлетающие и тотчас опадающие струи фонтана.
Прохладный ветер долетал с бирюзового озера, срывал со струй серебристые капли, приятно овевал разгоряченное лицо. Стыдно признаться, но так мило, тепло и ласково было ему здесь проживать. Такую долгожданную свободу и отдых получили душа и тело. Да и что тут говорить, устал русский человек от лихолетья, заполнившего все уголки бескрайней страны. И он устал. Но тут же поправил себя: хорошо и мирно было ему здесь лишь потому, что на этих остроконечных вершинах снежно мерцает отсвет далекой родины, созерцаемый каждым любящим и верным сердцем.
Дмитрий сокрушенно покачал головой: не с кем поделиться сокровенным, некому доверить свои думы, разве что ненадежной бумаге. Поднялся со скамьи и пошел вниз, по серпантину дороги, ведущей на берег озера. Светло и безмятежно расстилалось перед ним живое водное пространство, посверкивало золотистыми искрами. Его распахнутость и светоносность, вольный простор избавляли от душевной смуты, привнесенной неприятной встречей. От химеры, будто обманули, оскорбили и унизили, а разобраться, ровным счетом ничего не произошло, ну, не ответил человек на душевный порыв, прошел мимо. Что ж тут такого, может статься, неприятность у него вышла или голова болит?
И чего это я всам деле так огорчился, привязался к встречному-поперечному, он-то в чем виноват? – улыбнулся Дмитрий, ощущая, как светлеет и расступается в груди, как вытесняется из сердца досада. Верный признак, что скоро понесет его воздушная сила в родимые края, где новой пищи для страданий ума и сердца будет предостаточно. Там и нагорюемся – сказал он себе, ступив на дощатый пирс, окруженный флотилией разномастных яхт и одиноких рыбацких суденышек. Облокотившись на перила, смотрел в прозрачную глубь, вспоминая силу и необузданность тугой иссиня-зеленой байкальской волны. Но размывались чувства слабой жидкой водицей, как тушь по ватману.
За спиной раздались шаги, и кто-то, показалось, недовольным голосом, произнес:
– Ну, никак нам не разминуться сегодня…
Дмитрий обернулся и оказался лицом к лицу с прохожим, которого он повстречал у турецкого магазина.
– Мир тесен, где уж тут двум русским разойтись, – выдержал он холодный неподвижный взгляд его рысьих глаз.
– И впрямь, узко здесь, сверху давит, снизу подпирает. Хотя мне по нраву, там, где я жил, горы тоже сразу за огородом начинались, – равнодушно вымолвил тот, глядя куда-то поверх его плеча. – Давно из России?
