– Ты погляди, да не на Володьку, на чужого сына… Вылитый Иван. Это ж надо уродиться… Вот не довелось, сердешному, испытать радость, с сыном повидаться…
– И то правда, с чего Тоська взбеленилась, правду говорят – вредность поперед бабы родилась, – покрыл ее слова чей-то шершавый голос.
До Сергея дошло, что это о его матери пробубнил мужик, у которого шея вместе с плечами ворочалась, – каждое слово он будто челюстями перемалывал. Обида невольно шевельнулась в сердце и притаилась там.
– А вот этого я не люблю – помер человек, и начинается: то один покойника расхваливает, то другой, а нет в ум взять, что Васильич простым человеком был, таким, как все мы грешные, – вскипал на самом краю стола, влезал в разговор маленький нервный, весь как будто на шарнирах, мужичонка.
– А тебя, молью побитого, никто и не спрашивает, сиди помалкивай, – дергала его за рукав сидевшая рядом женщина, по виду жена, и нервно поджимала губы. – Ешь, пей, только, ради бога, не лезь к людям со своими глупыми разговорами.
Но оказывается, и ей непросто было сладить с занозистым мужиком. Тот в ответ лишь хищно прищуривал глаза, катал за худыми щеками желваки и подливал свинца в голос:
– Эт-та верна, никто меня в этом доме не спрашивает, все сами знают, что почем. Ну вот не умею я складно выражаться, как некоторые штатские. Сижу вот, силюсь, что бы такое особенное вспомнить о покойнике, а не могу. Мужик как мужик: водки мог выпить, матюгнуть, если заслужил. Нет, не упомню, что такого в нем необыкновенного. А вот уши драл мне, на всю жизнь запомнил, до сих пор трещат, – смолк он, будто сам себе удивившись – эк, его занесло не в ту степь.
За столом все смолкли, напряженно прислушиваясь к мужику.
– А не воруй! – прорезал недоуменную тишину женский голос, и Сергей скорее угадал, чем успел увидеть, кто это сказал; он впервые услышал громкий, наполненный жизнью голос вдовы и поразился его силе и звучности – сильно задели ее несправедливые слова. Очнулась от горя, безоглядно кинулась защищать мужа, отстаивать его добрую память. – А кто тебя каким-никаким, а человеком сделал, кто тебя на комбайн взял, ремеслу обучил? – почти кричала она. – Да, видно, правду говорят – горбатого могила исправит, ничего из тебя путного так и не выйдет!
– Что ты, что ты, тетка Катерина, я ж не по злобе, сгоряча сказал, не подумавши. Я честно предупредил, что не умею толково выражаться, хоть кто подтвердит, – задергался мужичонка, бестолково завертел головой по сторонам.
И смолк – вдова отвернулась, вытирая слезы. Видно было, корила себя, что не выдержала, сорвалась – не ко времени, не к месту было перепалку затевать. На горемыке горе не выместишь.
Уже по третьему разу помянули покойного, а разговор все не клеился. Сбил его этот дерганый мужичонка. Сергею пришла мысль, что, может быть, из-за него не могут прийти родичи к согласию, невольно опасаются, чего бы лишнего не сказать? Улучив минутку, выбрался из-за стола, вышел на кухню.
И собрался было пойти на двор, подышать свежим воздухом, но тут робко колыхнулась ситцевая занавеска, отгораживающая спрятанную за печкой комнатку. Из полутьмы выглянула маленькая сгорбленная старушка. Ее он мимолетно видел у гроба отца и не обратил внимания: мало ли стариков собирают похороны. За поминальным столом она как появилась незаметно, присев с краешку, так и исчезла, не заметил когда.
Старушка пристально всмотрелась в его лицо подслеповатыми глазами и позвала:
– Иди ко мне, внучек, поговорим, насидишься еще там, со своими…
У Сергея дрогнуло сердце, никто еще не звал его так невыразимо ласково – он и бабушек-то в своей жизни не знал. И послушно, словно давно дожидался этих слов, вошел в комнатку. Окунулся в полутьму, пропитанную запахами лекарств и чем-то еще стародавним и заветным.
– Присядь на кровать, стулья-то у меня забрали, – дрожащим голосом попросила она и, дождавшись, когда он усядется, заговорила: – Сижу здесь, сижу, смерти жду, а она заблудилась где-то, молодых прибирает, а про меня забыла… Я ведь бабка твоя буду, Пелагея Мироновна, – и тоскливо добавила: – А ты и не знал.
Умолкла, сплела пальцы иссохших рук, сложила руки на переднике, долгим невидящим взглядом посмотрела в дальний угол, где тускло мерцала потемневшим окладом небольшая икона, убранная бумажными цветами.
– Мало ли о чем я Бога просила, но более всего молила об одном – не дай пережить детей моих. Да, видно, что-то не так сделала, где-то согрешила, прости меня Господи, – пожевала она бледные губы, по-прежнему не отрывая взгляда от иконы.
Наконец, очнулась, потянулась к громоздкому, облупившегося лаку комоду, занимавшему полкомнаты.
– Вот комод этот тоже твой отец изладил, давалось ему дерево. Раньше многим мебель мастерил, просили. По соседям пойти, у многих его работа найдется: и у Груни, и у Егорыча, и у Сенотрусовых… – перечисляла она так, словно Сергей мог знать всех этих, живущих по соседству, людей.
