- Нет, - ответил я, - только с вами!
- Это мне очень лестно, - заметила моя дама, - и было бы еще более лестно, если бы вы знали, кто я.
- Я очень сожалею, - продолжал я, - что не знаю вас и, может быть, никогда не узнаю, если вы не согласитесь снять маску.
- Это невозможно, потому что, увидев мое лицо, вы не захотите больше со мною танцевать. А вы так хорошо вальсируете!
- Сомневаюсь, чтобы ваше лицо могло произвести подобное впечатление на кого бы то ни было! Умоляю вас, снимите маску! Я ведь не в маске.
- Вам нет причины скрывать свое лицо.
«Портниха не глупа», - подумал я, продолжая разговор.
- Вы слишком любезны, вы льстите мне!
- Не без цели: вы краснеете, и это вам идет. Кто вы? Мексиканец? Военный? Штатский? По-моему, вы скорее всего поэт? У вас бледное лицо, рассеянный вид… Вы вздыхаете…
- Кажется, я еще ни разу не вздохнул во время нашего разговора?…
- Да, но до нашего разговора?… Вы были как будто заинтересованы желтым домино…
- Желтым домино? - спросил я.
- Да, которое танцевало с красивым молодым офицером. Я думала, что вы сочинили стихи в честь этой дамы и, не видя ее лица, воспели ее ноги, - сказало голубое домино смеясь. - Но в конце концов увидели ее лицо. И как вы были разочарованы!
- Не то что разочарован… а мне было очень ее жаль. Бедняжка, вероятно, сейчас же уехала домой, но как хорошо она танцевала! Как танцевала!
- Я все еще жду ответа на свой вопрос - вы поэт?
- Поэтом я не могу себя назвать, но не отрицаю, что мне случалось писать стихи.
- Я так и думала. Ах! Если бы я могла вдохновить вас написать мне стихи!
- Как, не зная вашего имени? Не увидев вашего лица?
- Стоит мне снять маску, и ваше поэтическое настроение исчезнет, как дым.
«Нет, это не модистка, - решил я. - Это дама из высшего общества. Да и умна! И, разумеется, она красива. Некрасивая женщина не может так говорить».
- Умоляю вас, снимите маску! Если бы мы не были на балу, я на коленях молил бы вас об этом!
- Смотрите, как бы вам не пришлось раскаиваться, если я исполню вашу просьбу. Вспомните желтое домино.
- Как вам нравится мучить меня. Если даже предположить, что ваше лицо так же черно, как лицо желтого домино, я уверен, что не замечу его черноты!
- Подумайте хорошенько о том, что вы сказали.
- Я говорю вполне обдуманно.
- Ну, в таком случае… снимайте!
Дрожащими пальцами я развязал тесемочки, придерживающие маску, и, пораженный, выронил ее из рук. Передо мною было лицо желтого домино с теми же толстыми губами и выдающимися скулами. Я не знал, что сказать, и машинально опустился на стул, не в силах что-либо произнести.
Моя собеседница разразилась громким хохотом.
- Ну-с, господин поэт, что же вы? Вдохновляет теперь вас мое лицо? Когда прикажете мне ожидать стихи? Сегодня? Или, быть может, никогда? Однако вы, как я вижу, ничуть не любезнее вашего соотечественника, лейтенанта.
Я был слишком оскорблен ее замечанием, чтобы возразить, и молча удалился.
Подойдя к двери, я решился еще раз взглянуть на странную негритянку.
Голубое домино продолжало стоять на прежнем месте, но теперь у него было лицо… Изолины!
Я окаменел от удивления. Никогда мне не забыть выражения ее лица в эту минуту, ее презрительно-насмешливой улыбки! Я колебался, не зная, вернуться ли мне просить прощения. Я готов был броситься к ее ногам. Но нет - это было бы слишком смешно,
Изолина заметила мое смущение, ее взгляд сделался ласковее, он как будто звал меня!
В эту минуту к ней подошел мужчина и бесцеремонно уселся рядом с ней.
Это был Иджурра.
Поговорив немного, они оба встали и пошли танцевать, при этом Изолина снова надела маску.
Я быстро вышел из зала и отправился домой, где застал своих товарищей за ужином. Их дружеская беседа на время отвлекла меня от неприятных мыслей.
На следующее утро я, будучи в нервном состоянии, едва дотронулся до раннего завтрака.
Почти полдня я провел на крыше, совершенно не замечая, что происходит вокруг, так как все мое внимание было сосредоточено на жилище Изолины. Я внимательно смотрел, нет ли кого-нибудь на крыше их дома. Но там никто не показывался.
Около полудня сержант доложил мне, что какой-то мексиканец желает со мною говорить. Я велел его принять, и, когда человек подошел ко мне, я узнал в нем одного из погонщиков дона Рамона де Варгаса. Он передал мне записку.
От волнения у меня дрожали пальцы, и при виде знакомого почерка сердце забилось так сильно, что я с целью скрыть свое волнение приказал мексиканцу подождать ответа внизу.
В письме стояло следующее:
«Любезный капитан! Позвольте пожелать вам «доброго утра». Полагаю, что после усталости прошлой ночи для вас и теперь еще утро? Снится ли вам очаровательная негритянка?»
Меня раздражало это обращение: «любезный капитан», да еще подчеркнутое, и я уже хотел со злостью бросить письмо, но меня остановили следующие несколько предложений.
