— Я о наших книжных развалах: когда сюда собираюсь, мужики, с которыми на кране работаю, просят: Лексеич! Привези чего-нибудь почитать. Для души. А я на Арбате начну листать книжки — ну, такое дерьмо… эх, думаю! Собрался бы кто-нибудь о наших ребятах за рубежом, которые там то одному утрут нос, то другому по нему щёлкнут… О тех же наших хоккеистах.
— В мой огород, все-таки?
— Да почему — в твой? На всех хватило бы камешков. На весь ваш писательский шалман. Ну, Костя Цзю или там братья Кличко — это у всех на слуху. А сколько наших ребят, о которых никто не знает, тем же американцам вставляют перо в задницу… Или я не прав?
Пришлось искренне вздохнуть:
— Что там дальше — с Паулюсом?
— Стали они Витькину сумку консервами загружать, а она возьми да порвись, все на траву…
Не знаю, почему, но я уронил голову на грудь.
Он бросил-таки быстрый взгляд:
— Чего ты? Все правильно. Недаром греческих мальчиков в школе учили плакать…
— Спартанцев, да, — сказал я глухо.
— Были кроме Спарты, зачем… Где-то читал, что некоторые центурионы отказывались брать к себе легионера, если он не умел заплакать…
— Видишь, хоть туда бы да взяли…
— Кстати: два года он пробыл в иностранном легионе.
— Кто? — спросил я уже оторопело.
— О ком мы говорим? Русский Мальчик!
— Сумка у него порвалась, и все вывалилось на траву, — решил я вернуть его к пленному фельдмаршалу.
— Да! — согласился Миша. — Все вывалилось. Тогда Паулюс велел найти вещевой мешок, они нашли, набили продуктами… ну, что по тем временам? Какая-нибудь колбаска, сгущенка, шоколад… Он говорит, разбирали с матерью, нашли даже три лимона. Нагрузили они его будь здоров. Часовой за калитку вывел: никому ни слова! — просит. Ты уже большой, всё понимаешь. Иначе нам, брат, капут! Что тебя проморгали.
— Вот это как раз момент, и правда, сомнительный, — начал я.
— А ему всегда везло, — опередил меня Миша. — Во Французской Гвиане, когда мы с ним в кабаке познакомились, его товарищ, африканец, так и сказал: это — месье Удача.
И я горестно вздохнул:
— Хоть немного бы её — другим русским мальчикам!
— Так вот, почему он им стал, — продолжил Миша. — Мать тоже умоляла его никому не рассказывать, мало ли что, еще посадят, но он отобрал у неё часть своих трофеев, принес в школу. Весь класс на уроке жевал, и учительница истории сначала всех подняла, весь класс, потом велела сесть и начала следствие… Её любили, и классные ябеды тут же при всех доложили ей про Паулюса, и как он Витьке сказал: русский мальчик!.. Она все поняла и сказала: настоящий Русский Мальчик он не только потому, что заставил немецкого маршала признать свое поражение. Ещё важнее, что он с вами со всеми поделился своими трофеями… пусть всегда таким остается!
— Этот бы завет, да…
— А, ты знаешь, он таким и остался! — воскликнул Миша, останавливая свой «жигуленок» возле метро.
Хотел было попросить его довезти до следующей станции, но вспомнил, что он спешит.
— Доскажешь потом! — решил, пожимая руку.
Не удержался и братски по плечу пристукнул: спасибо, мол!
Он поманил ладошкой: наклонись.
Наклонился, и тоже получил по плечу.
Познакомились мы с Мишей, когда я резал березовые ветки для банных веников и оказался на его разгороженном участке…
На заболоченной просеке под высоковольтной линией пасся уже много лет: всегда молодой подрост будто и существовал как раз для этого — сочный, низенький и не жаль губить, разгуляться тут ему все равно не дадут.
Потом вдруг весь этот протяженный кочкарник, где когда-то была прямая дорога в пушкинское Захарово, отдали Комитету по внешним экономическим связям: для дачников. Попервоначалу те взялись лихо, и наши, кобяковские, лишь удивлялись: как жить-то будут «под электричеством»? Потом вдруг кто-то прознал, что линия эта запасная, напряжения никогда в ней не было, но тут-то как раз пропало и напряжение во всей нашей системе, имею в виду уже — вовсе не электрическую…
Достаточно бурное строительство враз попритихло, а там, где успели поставить сруб, только и всего, стало и совсем сиротливо: затянутые полиэтиленом окна смотрелись как бельмо на глазу.
Рядом с дачами я вообще предпочитал не появляться с секатором, нашел себе другое местечко неподалеку, но в тот раз маленько «кружанул» и оказался на приватном, значит, участке.
На пороге раскрытой двери отдыхал голый по пояс хозяин бельмастой избы, и я пошел к нему со своей уже немалой вязаночкой.
— Прошу простить, что посягаю на частную собственность, — начал говорить ещё на подходе. — Пока забора нет, через ваше поместье хотел к дороге пройти… Разрешите?
— Посидите сперва, — предложил хозяин, с грустным пониманием улыбнувшись. — У вас, вижу, банька?
— Н-не то чтобы, — сказал я неопределенно, потому что сооружение, которое в ту пору имелось в нашем дворе в Кобяково, по большому счету вряд ли могло называться таким дорогим душе, высоким именем. — Но вроде того…
Он дружелюбно улыбнулся:
— Все равно — счастливчик, — и повел головой на свой сдавленный с двух сторон соседними участками, но по торцам разгороженный двор. — У меня пока — вон…
— Лиха беда — начало! — сказал я привычное.
