— Эту «Сударушку» нечего поддерживать — она сама кого хошь поддержит. А мы вот этих московских «сударушек» — вроде в пляс пошли и вдруг заробели… вы что, девчата?
Протягивал руки, оборачивался, и только тут я увидал, что молодые женщины, только что лихо плясавшие с донцами, как бы возвращаются в привычное для них состояние тихих городских мышек…
— Мы не московские, — негромко сказала одна.
— А откуда?
Опершись на подружку, сняла с ноги лакированную туфлю и шатнула туда-сюда сломанный каблучок.
— Из Риги, вот…
— Из Ри-иги? — протянул есаул. — Но русские, видать?
— Русские, — поспешила сказать другая.
Эта, с туфлей в руках, согласилась, но заодно будто и поправила.
— Русские. Но…
— Какие могут быть «но», если — русские? — с грозой в голосе сказал есаул, но ясно было, что гроза эта благодатная, как бы гроза-защитница.
— А я латышка, — объявила самая, пожалуй, из них, молоденькая и самая бойкая на вид.
Какие-то они были одинаковые: почти все беленькие и бледные — румянец, все ещё игравший на лицах, белизну эту как будто подчеркивал.
— Была? — уточнить решил есаул. — Или стала?
— И была, и стала, но — не хочу, — сказала она решительно.
— Доболтаешься, — миролюбиво одернула её эта, с туфлей в руке. И объяснила есаулу. — За наши права латышское дитё борется!
И так уж это у неё прозвучало по-русски, по-деревенски простецки:
С есаулом и с его ансамблем медленно продвигались через разлившуюся по площади за оградой, кишевшую ватажками и потерявшимися одиночками толпу: официальные торжества закончились, своё начинали брать ларьки с крепкими напитками…
Звонко выплеснулась лихая частушка:
Кто — то из «Сувенира» определил:
— Ершовские загуляли!
Другой откликнулся ему в тон:
— Это у них там в сорок первом казаки — с клинками на танки! Они такие, ершовские…
Знают они друг дружку — знают!
Я слегка наклонился, попробовал вглядеться в шашку на боку Бориса Александровича, и он понял, приподнял ножны:
— Без нужды не вынимай — без славы не вкладывай, так да?.. Хвастать не буду, но она у меня одна тысяча восемьсот девяносто первого года. Земляки подарили…
— Не отрываетесь от родины?
— Ансамбль так и зовем: донской! Нельзя нынче отрываться!
Согласиться пришлось:
— Никак нельзя!
— Вон эти, рижанки, — вздохнул Борис Александрович. — Правда, они не сами, их оторвали от нас насильно… Пошли в пляс, и тут же смутились, стали…
— Молодцы, что поддержали их!
— Да как не поддержать?
— Между прочим, ваши ребята опять разлетались? — спросил. — Выхожу на крыльцо, а они — ну, прямо над головой…
— «Стрижи»-то наши, стрижи? — не только повеселел есаул — как бы даже слегка загордился. — Говорят, завезли к нам горючку, да… хорошо завезли! Зарплату ребятам поприбавили: опять мы — летающие казаки!
— Слава Богу! — сказал как бы обычное, но Николаевцев так истово перекрестился, с такой суровой верой стали осенять себя крестным знамением его соратники, что я тоже хоть запоздало, но твердо понёс ко лбу щепоть…
— Даст нам Бог, да-аст! — уверенно проговорил есаул.
Купил Василисе метровую, цвета серебра с голубым отливом, рыбину — наполненная гелием, высоко покачивалась на длинном шнурке. Поглядывал на неё, раздумывая, как легче с ней в электричке, как потом пойду через лес…
Рыба, рыба — символ раннего христианства.
Вспомнил крестившего внучку в монастыре с особой торжественностью иеромонаха, отца Феофила, вспомнил семитомный его, подаренный нам «Букварь» с надписью: «В народе говорят: терпи казак, атаманом будешь. Терпите и вы, атаманы — христианами станете! Терпите и молитесь.»
Как хорошо, что был нынче не в дороге, не на Кубани или в Сибири — был тут…
Не приехал черкес-кунак — ну, да все ещё, будем надеяться, впереди.
Накануне разговорился с его учительницей «русского языка и литературы», можно считать, с Еленой Петровной Шибинской, которая работала когда-то в педагогическом училище, куда приехал Юнус поступать из своего Гатлукая… Давно кандидат филологии, профессор, преподает теперь в Адыгейском университете, а все не спускает глаз со своего ученика и питомца: первая читает его и первая, если вдруг что не так, поправляет. Первая о нем пишет. Да с какой любовью и пониманием!
Моя учительница так и живет в станице, видеться с Юлей Филипповной приходится редко, и частицу уважительной и благодарной любви к ней как бы перенес на Елену Петровну, с которой приходится часто разговаривать, обсуждать общие с ней теперь литературные дела.
