Я медленно и глубоко вдохнула — и так же неспешно выпустила воздух обратно. С некоторым удивлением отмечая, что слишком волнуюсь — и внутри подрагивает все, и в руках ощущается дрожь, — потому что жутко хочу отыскать эту девицу. Потому что она мой единственный шанс на то, что я узнаю об Улитине что-то еще. Не важно даже что — главное, чтобы это было то, чего я пока не знаю.
Дверь скрипнула, и я обернулась поспешно, ожидая увидеть секретаршу с чашкой чаю — но видя вместо нее мою недавнюю собеседницу. Такую приветливую и любезную каких-то десять — пятнадцать минут назад — но сейчас очень серьезную и официальную. Явно принесшую мне плохую весть.
«Значит, не судьба», — сказала себе, выдавливая улыбку, стараясь казаться веселой и абсолютно безразличной к тому, что она мне скажет. Внушая себе, что в принципе это была игра вслепую — и глупо было на что-то рассчитывать. И что Левицкий за это ответит — не знаю как, но ответит.
— Видите ли, Юля, к сожалению… — Она замялась, и я почувствовала, как дрожь прекратилась сразу, а внутри появился кусок свинца, придавивший меня к земле. — Боюсь, что не смогу вам помочь…
— Ничего страшного — и в любом случае я вам благодарна. — Появившаяся на моем лице улыбка была вымученной, но я верила, что она смотрится естественно — я давно научилась делать хорошую мину при плохой игре и скрывать от тех, с кем общаюсь, свои истинные чувства. Хотя иногда и не получается. — Главное, что мы с вами побеседовали и достигли договоренности по поводу интервью, правда?
— Мне так неудобно, Юля, — я так неловко себя чувствую. — Кажется, она не ждала моих слов — кажется, она думала, что раз не может мне помочь, то и никакого интервью не будет. И улыбалась смущенно — подтверждая мою мысль. — Но… У нас так не принято — но ведь вы журналист, вы ведь не просто с улицы.
И…
Я посмотрела на нее непонимающе, продолжая улыбаться — кажется, смутив ее еще больше.
— Дело в том, что мы не разглашаем информацию о студентах, понимаете? — Улыбка на моем лице застыла, наверное, придавая мне несколько дебильный вид окоченевшего паяца. — Эта девушка, Ирина Александровна Соболева, действительно наша студентка, второкурсница — но проблема в том, что она оформила академический отпуск, осенью. А адреса и телефоны студентов мы никому давать не можем. Вы ведь понимаете? Но я подумала… Вы ведь журналист, и…
Я тупо кивнула, еще не веря, что мне улыбнулась удача. Она не хотела мне ничего говорить — но сказала-таки самое главное. Как бы невзначай, хитро замаскировав информацию — которой с меня было более чем достаточно. Потому что пусть даже в Москве обнаружится пятьдесят Ирин Соболевых с одинаковым отчеством и родившихся в один год — я все равно найду ту, которая мне нужна.
— Только у меня к вам просьба — чтобы это осталось между нами. — Голос ее упал почти до шепота, когда она протянула мне сложенный вдвое листок бумаги.
— Договорились?
— Разумеется, — ответила негромко, обещая себе, что ..сделаю с ней такое интервью, что читатель его просто проглотит. — Само собой разумеется…
Двое охранников, преградивших мне дорогу, явно не собирались меня пропускать. Они не улыбались злорадно, лица были каменно-сосредоточенными, и вели они себя скорее вежливо, чем издевательски, — но тем не менее пройти мне не давали.
— Извините, вас просили подождать, — повторил один из них, высокий крепкий мужик лет тридцати пяти в буклированном серо-черном пиджаке, любимой униформе отечественных охранников — и разумеется, в черной рубашке и светлом галстуке. — С вами хотело поговорить начальство. Подождите, пожалуйста, вон в той комнате.
Он кивнул куда-то за мою спину, но я не оглянулась, продолжая смотреть ему в лицо. Пытаясь сообразить, что делать в этой ситуации. У меня уже было такое пару раз — когда меня не выпускали из здания, куда я приходила для разговора с местным начальством и разговор этому начальству не нравился. Но все происходило куда жестче и грубее. Один раз у меня изъяли насильно кассету из диктофона и имевшиеся при себе документы, дискредитировавшие ту фирму, в которую я пришла, — неужели думали, идиоты, что у меня при себе оригиналы? — а во втором случае долго объясняли, что лучше жить в мире, намекая на проблемы.
Обе ситуации завершились тем, что те, кто пытался меня запугать, об этом сильно пожалели. Потому что статьи все равно появились — и были резче и предметнее, чем я их написала бы, не попробуй они меня напрягать. Тут же меня пока не пугали — напротив, пока со мной были корректны, — но я не знала, кто пожалеет о случившемся на этот раз. Потому что эта структура была куда серьезнее тех двух, о которых я вспомнила, — и эта самая структура была, возможно, причастна к убийству своего бывшего шефа.
