На которую главный меня отпустил только когда я, отчаявшись, ему сказала, что или я буду вольным стрелком — или пусть заявление подписывает об уходе. Ну вот он и сделал меня спецкором — этаким универсальным игроком, который и к защите успешно подключается, и атаки создает, и забивает. В смысле, пишет о чем хочет — с гарантией, что материал будет классный.
А когда года три назад главный мне настоятельно предлагал место ответсека — Наташка Антонова на повышение пошла, освободилось место первого зама, которое она так хотела занять, — я двумя руками и ногами отбивалась. Да, престижно, да, денег побольше и должность куда выше и перспективнее — при желании потом, когда захочется спокойной, размеренной жизни, можно было с нее уйти на руководящий пост в другую газету, где платят неизмеримо больше. И получать тысяч пять в месяц.
Но не мое это. Мое — быть солдатом удачи, тем самым, который воюет, а не в штабе сидит. Пусть грязь кругом, пусть дерьмо и пули свистят и дискомфортно порой — но это уже привычка.
А со стороны я, конечно, до сих пор тунеядка. Даже для той же Наташки, которая забыла уже, что такое собирать материал и писать — тем более когда речь не о репортаже с коммунистического митинга идет, а о серьезных вопросах. Где правду надо откапывать долго и тщательно, не бульдозером, а вручную, — где все должно быть сто раз выверено и доказано. Конечно, я тунеядка — материал приношу в среднем раз в неделю, получаю за него какие-то копейки по сравнению с тем, что получают в газетах, учрежденных банками и крупными структурами, и снова пропадаю. А в редакции появляюсь хоть почти каждый день, но ненадолго, часа на три-четыре.
Кстати, я раньше, когда у нас свободные нравы царили, тут могла целые дни проводить — утром пришла и сидишь до позднего вечера. Шатаешься из комнаты в комнату, болтаешь, кофе пьешь или что покрепче. И опять же можно было весьма вкусно пообедать в нашей тогда суперстоловой — в которой все есть, от еды и подруг до спиртного и мужчин. И куча развлечений — включая секс. И даже выходить никуда не надо — если только за фактурой для нового материала. Я даже все встречи по работе назначала в редакции — мне так удобней было.
Но потом нравы поменялись, и от старой компании все меньше народа оставалось, да и устала я, наверное, от бесконечного веселья в замкнутом пространстве. И клиенты стали посерьезней, к ним самой уже надо было ездить. И хотя без редакции я все равно не могла и не могу — это уже не второй даже дом, а первый, — но пребывание свое в ней сократила. В отличие от Наташки, которая в силу своей должности приезжает к десяти утра и сидит тут до восьми вечера, в том числе и в субботу.
— Ты оглохла, что ль, Ленская, — или одни мужики в голове? — донесся до меня голос Антоновой, и я поняла, что настолько задумалась, глядя в окно, что даже не слышала, как она закончила телефонный разговор. — Я говорю, шеф кипятком писал от твоей темы. Я ему в пятницу когда сказала, он аж расцвел.
Сказал, что давно с этим Улитиным разобраться хотел, да не вышло — Алещенко облажался. А раз Ленская взялась, значит, все, покойник в гробу не то что переворачиваться будет, а прыгать и наружу проситься. То ли насолил ему чем-то твой.банкир, то ли Сережа пообещал кому-то его приложить, не знаю уж — но ты прям в точку попала со своей темой. Как всегда…
— Да в какую там точку, Наташ, — начала, всем видом демонстрируя, что тут и говорить-то не о чем. — Нет там ничего, пустые какие-то истории, фактуры ноль. Его в свое время Хромов сюда притащил и на пост посадил — так что это под Хромова копать надо, чтобы про покойного что-то узнать. А Хромов чистенький, ты же знаешь — все концы так прячет, что года не хватит, чтобы раскопать хоть что-то толковое. В общем, у меня тут идея получше родилась — у меня подруга на телевидении работала, и…
— Ничего не слышу! — Наташка заткнула уши, мотая отчаянно головой. — Сказала "а" — говори "б". Раз Сережа ухватился — никаких отказов. Что хочешь делай — но чтоб материал был. Или сама с ним объясняйся — я с ним по этому поводу говорить не буду, здоровье дороже…
— Ладно, пойду к нему, — согласилась легко, немного злясь на себя за то, что в пятницу со сна ляпнула Наташке про Улитина. — На месте он или по редакции бегает?
— На месте! За границей он — сегодня изволили улететь. — В Наташкином голосе звучал сарказм. Частые Сережины отлучки — а шеф так полюбил летать за границу, что на день пребывания в редакции приходится день за кордоном, — ее как бы раздражают. Хотя я знаю, что она счастлива — ведь она остается за главного и рулит тут всем в его отсутствие. А она честолюбивая, Наташка, ей это нравится — командовать и самой делать газету.
