Неожиданно, вперёд выступил мужчина в чёрной рясе.
— Вся власть от бога! Смиритесь! Село наше Володарское. Роптать негоже. С чёрных погостов вона, мытари куды более берут. Вам бы радоваться, а вы супротив кормильца бузите. Времена ноне тяжкие, князья в Сарае поиздержалися. Войти надобно в положение. Пояса затянем, не впервой. Перекрутимся. У боярских приказчиков серебра займём, чай не откажут в такой малости.
— Ага, опосля в холопство определят. Знаем ужо.
— Учёные.
— А ведомо ли, что князь Мстислав хуже татя? Тарусскому баскаку к главе шапку гвоздями приколотил за то, что ему перечил, а Новосильского, за бороду таскал и плетью охаживал аки холопа! — не унимался поп.
— Хоть кто-то на него управу нашёл! Соседский баскак кровопийца, каких поискать…
Народ разошёлся. На священника пытавшегося облагоразумить селян не обращали внимание, он то жил неплохо, относительно прочих. Мытари Иван Ивановича Красного этой осенью забрали из амбаров людей львиную долю зерна в счёт старых долгов, поставив семьи на грань голода, а ныне опять серебра просят. Налоговая политика при Калите и без того была жёсткой, а уж после его смерти, когда вся казна ушла в Орду на взятки, мытари словно с цепи сорвались.
— А что тута думать! — вскричал молодой мужик. — Ежели округ земля князя московского пусть сам и пашет на ней. Вы аки хотите, а я в Воротынское княжество подамся. Гостинцы ладить. А что? Кормят тама без мзды, отменно. Ешо и платят добро, по три десть резан, в день! Хлебово опять же не пустое подают, с мясом али рыбою. И одевают в одёжи пригожие, не в рванину.
— Верно, Емеля. Чего нам впустую жилы рвать. Всё одно, по осени, жито Москва заберет. Мстислав Сергеевич князь добрый, авось не обделит землицей. Говорят его холопы кабальные не хуже иных боярских детей живут, в избах с печами по белому.
— Не в избах, остолопень. В хоромах двукровных со столбами резными и стеклом персиянским.
Народ вновь ввязался в спор и начал обсуждать причуды соседского княжества, ведь до того было рукой подать, в прямом смысле, Нару переплыви и на месте. Многие успели поработать на стройках века, прокатиться на узкоколейке, увидеть прочие прелести цивилизации, включающие огромные, по меркам селян, амбары с житом. Дошли в Фоминское слухи о богатой помощи переселенцам. Зерном, инструментом и серебром.
Старшины вновь застучали посохами прерывая гам.
— Тихо! Угомонитеся! Поведали ходоки, будто князь Воротынский мзды берёт, аккурат десятую часть, от урожая… А сие выходит, осемнадцать резан с сохи али того меньше.
— Быть того не может!
— Ешо как может, — ответил худощавый мужичок в зипуне. — Своячница у меня в Луже, Глафира. Так вон, она сказывала как в хмурень[v] у них жито принимали.
— И как же?
— По честной цене, с вежеством! Завешивали без утайки и грамотку об сим писали. А с той люд шёл на торг и ништо боле не платил, даже тамгу. Так-то!
— А мытарям?
— Дык нет уж ныне их в Луже. Разогнал князь…. Установилась тишина.
— Верно глаголите, люд. Князь Мстислав люду чёрному жито даёт на сев, плуги да меринов. Земли у него… Во… — косматый мужик развёл длинные руки в стороны. — Бери сколь душе угодно.
— Ага, токмо вся она в Диком Поле.
— И что с того. Видал сколь пешцев под Вереей? А я вот, видал. Тьма! И сам князь не промах, удачливый. Прошлым годом Переяслав на щит взял и темника Товлубия побил. Следом же, новгородцев и Литву!
— Конных у него все же маловато, — отвечал собеседник. — Боязно за Окою то селиться. Глазом моргнуть не успеешь, с колодою на холопском торге окажешься. Татарва озорует люто.
— А гостинцы он пошто укладывает? Вона, шурин с Ельца до Вереи намедни всего аккурат за три дня добрался. Прошлым же летом путь сей, две седмицы занимал и то, двуоконь.
— Чудин все же тама излишне, да не по укладу старинному живут. Буквицу усе учат дурную и цифирь латинскую, даже отроки малые. Меры ешо у него ненашенские. Коли в договоре не укажешь сделку ту, не считают правой. Ссуды опять же, меж собою запретил. Дурь сие!
— Н-да. Дела. Меж двух огней мы попали.
— Ништо мужики. Сдюжим. Прав Емеля, нет ныне жизни под Москвою, отъезжать надобно. Мыслю, по весне сподручней будет. Князю же Мстиславу Сергеевичу немедля челобитную бить! Он то ябедников с вежеством принимает. Медом да сластями встречает. Не батогами. Говорящий красноречиво взглянул на старосту и тот немедля поддержал общину словом.
— Разумею, ежели всем селом подадимся, проще тама обжиться.
В разговор опять вклинился священник. Ему сильно не нравилось происходящее, ведь он имел свой процент от сохи и чёрного бора.
— Измена! Вы что удумали то, чернецы? Церковь свою бросить, земли исконные! Знамо ли вам что князь Воротынский людей божьих не жалует! Бояр прижимает родовитых и людей служилых.
— А и поделом вам.
— Правильно делает!
— Какая измена то, окстись. Мы люди вольны. Куды хотим, туды и идём.
— Коли тебе так дорог князь Иван, плати ему из своей мошны. Авось не обеднешь.
— Уймись, чудак. Вона како брюхо нажрал, а мои дети скоромное токмо по большим праздникам вкушают.
