Патетичность, как элемент высокой проповеди, становится характерной для поэзии Волошина. Поэт, вырабатывающий определенную стилевую систему, обращается к памятникам древнерусской литературы, к библии и евангелию. Он нарочито ломает плавность стиха, но достигает большой свободы, «раскованности», поэтической речи. Часто поэт отказывается от рифмы, прибегая к белому стиху, но, как справедливо заметил еще в 1912 г. Брюсов, стихи Волошина «сделаны рукой настоящего мастера, любящего стих и слово, иногда их безжалостно ломающего, но именно так, как не знает к алмазу жалости гранящий его ювелир»[44].
Поэзию Волошина послеоктябрьских лет определяла возможность приобщиться к тем высоким, трудным, а подчас и трагическим событиям, свидетелем и участником которых он был. Именно в слиянии с происходящим в переломные «роковые» эпохи видел Волошин назначение поэта. Только это, по его убеждению, дает возможность сопрячь свой жизненный путь — с путем века, бегом времени.
(«Четверть века», 1929)
В поэтическом осмыслении Волошиным «драгоценнейшего революционного опыта», не все может принять и разделить современный читатель. Но нельзя забывать о главном — стремлении поэта увидеть в революции самый высокий дух русской истории, через трудности, лишения, катастрофы и разрывы пронести веру в человека, в его право, говоря словами Достоевского, на «высшую гармонию духа».
Россия и революция, народ и революция, поэт и революция, цивилизация и революция, и, главное, — человек и революция… Таков круг интересующих Волошина проблем, и неизбежно в фокусе его поэтического внимания — революция. Поклонник и последователь Михаила Бакунина, он может назвать ее «мятежом», «бунтом», увидеть в ней прежде всего разбушевавшуюся стихию, но никогда поэт не отделит себя от того, что происходит в России.
Блок писал в статье «Интеллигенция и революция»: «России суждено пережить муки, унижения, разделения, но она выйдет из этих унижений новой и по-новому великой»[45]. «Муки, унижения, разделения», переживаемые Россией, — об этом говорил и Волошин. Часто его упрекали в сгущении красок при описании ужасов гражданской войны и разрухи. Но эти муки и унижения не испугали поэта, не заслонили Россию, не увели от нее. В стихотворении «Русь гулящая» (1923) «смрадной и нищей, опозоренной и хмельной» предстает деревенская Россия. Но поэт убежден, что пройдет время —
Волошину близко пушкинское понимание «особого предназначения России», ее великой миссии. В письме к Чаадаеву 19 октября 1836 г. Пушкин вспоминал, как Россия отразила монгольское нашествие и спасла тем самым Европу. Не менее великая задача, по убеждению Волошина, стоит перед революционной Россией теперь, в 1917 году.
Понятия «буржуазия» и «пролетариат» казались Волошину надуманными, «иноземными»[46], не соответствующими той пестроте сословий, которая существовала в России. Но и при том, что русская революция, как представлялось ему, совершается не в русских одеждах, он все же принимает ее и, более того, чувствует превосходство своей, объятой пламенем, страны перед Европой.
(«Русская революция», 1919)
Русской вольности, бескрайной и безбрежной, противопоставляет поэт ограниченную, узкую европейскую «псевдосвободу». Знаменательно, что характеризуя в статье «Поэзия и революция» стихотворение Блока «Скифы», Волошин ведет его родословную от Пушкина («Клеветникам России») и Вяч. Иванова («Скиф пляшет», 1902). Волошин считает неудачным выбранный Блоком эпиграф («Панмонголизм, — хоть имя дико, но мне ласкает слух оно». В. Соловьев), предлагая заменить его строками стихотворения Вяч. Иванова:
