– Ладно. Обойдемся без него. Достань стул. – Художник вынул из кармана брюк телефон и набрал номер. – Алло! – произнес он в трубку. – Витя, это ты?.. Здравствуй, дорогой! Узнал? Да?.. Как же, как же. Вот, решил позвонить. Поинтересоваться твоим самочувствием. О делах твоих справиться. Как ты да что… хорошо?.. ну, и славненько. Я рад, что у тебя все замечательно. Море?.. Море теплое? Отлично! А у меня все наоборот. Представляешь? Все очень плохо, Витенька. Все скверно. И до того хреново, что если б ты сейчас стоял рядом, то я не задумываясь перегрыз бы тебе поганую ненасытную ментовскую глотку. Конь ты педальный… Да ты меня не успокаивай! Слушай сюда внимательно, фуфломет. Даю тебе последнюю неделю. Если в «Махаоне» за это время не заиграет музыка, поступлю, как на то мне позволяет совесть. И не важно, где ты сейчас прячешься. Все равно найду… Чего?.. Да мне конгруэнтно, какие дела у тебя со своей бабой. Ты что людям обещал, когда деньги брал и жизнь свою шоколадную устраивал? Напомнить?.. Но после того, как твои кореша в клубе устроили маски-шоу, он не работает уже полгода. Чей косяк, я спрашиваю?! Ползай, умоляй свою бывшую кобылу на коленях… делай, что хочешь, но чтобы «Махаон» открыли ровно через семь дней… Скажу честно, я без понятия, где ты сейчас находишься, но тут, в Сплавном, уже почти два ночи. И как видишь, мне не очень-то спится. Думаю, и ты не уснешь, с мыслью о том, что рядом со мной в теплой водичке плюхается белокурый ангелок. Юное создание лет девятнадцати от роду. Пляж здесь отличный, но не ухоженный. Не такой, как у курортников на Малушиной Косе. Нет-нет да ямы попадаются… Ты бы взял, позвонил своей бабе, справился, где это по ночам твоя дочь родная пропадает. Отец все же… У меня тоже ребенок был… Сын… Знаешь?.. А сейчас проклинаю себя, что не досмотрел, не уберег, когда в прошлый год его не стало. Вместе с ним исчезли и все мои последние сантименты. Так что позвони, Витенька, зазнобе бывшей, объясни ситуацию. И ровно через пятнадцать минут… Нет, даю больше, двадцать. Мне перезвонишь. Пройдет минутой больше, и я уже не возьму трубку. Мы поняли друг друга?.. Я очень на это надеюсь. – Закончив говорить по телефону, мужчина подозвал к себе товарища. – Пятак! Подойди-ка сюда. Искупаться не желаешь?
– Нет, – затряс головой «гаваец».
– А что так?
– Западло. В воду рыбы нассали.
Человек, которого называли Художником, сделал паузу, медленно переваривая услышанное.
– Базар фильтруй! – наконец раздраженно фыркнул он, вылупив пьяные глаза. – Совсем оборзел. Ты че, в натуре, ботало коровье, хочешь, чтобы тебе язык однажды подрезали?
– Да я же пошутил, Художник. Без задней мысли.
– Короче. Пока я купаюсь, сходишь к костру. Осмотришься там. Извинишься за грубость. В общем, простриги поляну. И к тому времени, как я вылезу из воды, чтобы белобрысая курица была здесь.
– А если не пойдет?
– По-моему, я ясно выразился. Как ты это сделаешь, мне без разницы. За волосы ее притащишь или сама придет… Возьми вискаря бутылку. Если понадобится больше, весь бар можешь им споить. Ее папа без халявы жить не может, не думаю, чтобы яблоко далеко от яблони откатилась. В конце концов, навали на уши с три короба. Тебя что, учить надо? Только повежливей там. Без рыб своих и понтов лагерных. Дичь, она пуглива, когда не понимает, что от нее требуется…
Когда глаза привыкли к неяркому освещению, Артем осмотрелся. Сразу у двери находилась свежевыбеленная небольшая дровяная печь с чугунной плитой на две конфорки, поверхность которой была полностью завалена различной кухонной утварью, тут же деревенский умывальник с ведром под эмалированной раковиной. У противоположной стены старый буфет с облупившимся от времени шпоном. Прямо от входа – окно, прикрытое короткой занавеской, возле окна стол, у стола деревянная скамья и табурет.
– Иди-ка, присядь, – подозвал Артема Амелин. – Я сейчас.
Икар хлопнул ладонью по дощатому сиденью массивного табурета, а сам исчез в темноте, за плотной шторой, скрывающей проем в другую половину дома. Кульков подошел к столу и молча опустился на предложенное ему место. Пребывая в ниспадающем тревожном возбуждении, он несколько раз то поднимался, то вновь садился, непроизвольно озираясь по сторонам и нервно теребя свои колени. Стены помещения были незамысловато декорированы: пара картинок из глянцевых журналов, обрамленных в грубо изготовленный кустарный багет, часы в деревянном футляре с неподвижно повисшим маятником, сцены из крестьянской жизни на резных панно. В углу, по диагонали от печи, полочка с иконой и лампадкой. Спустя минуту Амелин появился из-за занавески, двумя руками держа латунный ковш.
– Вот… – сказал он. – Попей воды. Успокойся. А я сейчас… – и выскочил из дома.
– Павел Петрович!.. – крикнул ему вдогонку Кульков, но тот даже не оглянулся.
