Они встали, Юджин Мейер придвинулся к нему ближе.
– Бланш Кнопф недавно была в Вашингтоне, и мы пригласили ее на ужин. Она сказала, ваши книги хорошо продаются и приносят приличный доход. А еще планируется весьма доходное турне. Ваши успехи нас радуют.
Томас не ответил.
Расставшись с Юджином, Томас еще больше уверился в том, что переезд в Калифорнию необходим. Если власть сосредоточена в Вашингтоне, то чем дальше от нее и сопряженных с ней махинаций и недомолвок он будет держаться, тем лучше для него и его семьи.
Не сказав ничего напрямую, Юджин Мейер дал ему понять, что за ним следят, его речи слушают, а интервью изучают. Из того, что Томас знал о Рузвельте, тот ему скорее нравился, но теперь, после того как президент попросил Юджина Мейера переговорить с ним, не упоминая его имени, Рузвельт нравился ему гораздо меньше.
Идея стать главой правительства годилась только для того, чтобы рассказать о ней Эрике; возможно, в глазах некоторых ее старый отец не всегда витает в облаках и кое на что еще сгодится. При мысли о том, какие еще идеи гнездятся в умах тех, кто всерьез полагал его кандидатуру подходящей для поста главы государства, Томас улыбнулся; этим людям явно не хватало мозгов.
Томаса потрясло, с какой живостью взялись за дело грузчики, как аккуратно обращались с каждым предметом и какую разумную систему предложили для переноски его книг, чтобы на новом месте их не пришлось перекладывать заново. Когда они выносили письменный стол, Томас не удержался и сказал грузчикам, что этот стол прибыл с ним из Мюнхена. Когда они оборачивали канделябр, хотел добавить, что он из самого Любека. Однако грузчикам было недосуг слушать истории. Мебель следовало перевезти через всю Америку. Спустя несколько часов дом опустел, словно Манны никогда в нем не жили.
Обосновавшись в Лос-Анджелесе, Томас с Катей согласились осмотреть участок, который продавался в Пасифик-Палисейдс неподалеку от Санта-Моники. Пока они снимали дом, но решили построить собственный. Архитектором они взяли Джулиуса Дэвидсона – им понравилось, как он перестроил дом в Бель-Эйр, но более всего их привлекала его холодноватая манера профессионала. Слушая их, он отводил глаза, словно обдумывая их идеи, а перед тем как ответить, задумчиво смотрел вдаль.
– У нашего архитектора таинственная внутренняя жизнь, – сказала Катя, – и это только к лучшему.
Томас с Катей вместе с Дэвидсоном обходили фундамент, воображая дом, который скоро вырастет на этом месте. Томас мечтал о кабинете, где будут стоять его стол и его книжные шкафы.
От Томаса не ускользнуло, как хорошо одет Дэвидсон, и ему захотелось шепнуть Кате, чтобы она уточнила потом, где он покупает костюмы. Вместо этого он напомнил архитектору, что в его кабинете не должно быть окон в пол.
– Мне нравится полумрак, – сказал он. – Я не люблю выглядывать в окна.
Он изобразил, как сидит и пишет за письменным столом.
– Не забудьте также о встроенном проигрывателе, о котором вы мне рассказывали, – продолжил Томас. – В самую невыносимую жару я буду включать на полную мощность печальную камерную музыку и призывать зиму.
Хотя они общались с ним по-немецки, выглядел Дэвидсон настоящим американцем. Даже в его манере обходить стройплощадку не было ничего от немецкой аккуратности и настороженности. Он держался так, словно вырос в прерии. В Америке он успел стать своим. Дэвидсон знал все о городской планировке и тех, кто за нее отвечал, словно Лос-Анджелес был большой деревней. Легко обсуждал денежные вопросы, что было несвойственно немцам.
Возможно, кто-нибудь из его детей тоже сумеет проникнуться американским образом мысли? Однако, судя по всему, его дети продолжали упрямо цепляться за тевтонский дух и тевтонские добродетели, если таковые еще существовали.
– Он казался мне таким маленьким, пока я не обошла его своими ногами, – сказала Катя. – А теперь я вижу, что он большой.
– Это будет современный дом, – сказал Дэвидсон. – Удобный и светлый. Достаточно вместительный для большой семьи.
Они обходили стройплощадку, откуда открывался вид на горы и остров Санта-Каталина, когда Томас заметил с краю маленькое голое деревце, с верхней ветки которого свисал темный гнилой плод. Он спросил архитектора, что это за дерево.
– Это гранат. Сверху плод, который выклевали птицы. В конце весны колибри помогут дереву зацвести, и в начале зимы у вас будут свои гранаты.
Томас отошел от Дэвидсона и Кати, сделав вид, что хочет осмотреть задний двор. В Любек гранаты приплывали на судах, что возили сахар; они лежали в деревянных ящиках, и каждый плод был обернут в рисовую бумагу. Несколько месяцев подряд его мать добавляла зерна граната во все блюда, в салаты, соусы и десерты. Постепенно гранаты иссякали, и тогда мать просила отца узнать, скоро ли прибудет новая партия, но никто не знал, когда гранаты снова привезут в Любек.
