Теперь Томас смотрел на Эрику – признанный голос разума в семействе Манн – и с трудом удерживался, чтобы не спросить, какие новости на любовном фронте. Однако он не мог предать доверия Элизабет. Вечером, услышав, как Эрика просит у матери ключ от машины, чтобы навестить друзей, живших в восточной части города, он улыбнулся. От него не ускользнуло, как тщательно она нарядилась, какой элегантный шиньон закрутила на затылке.
Томасу пришлось встать и быстро выйти из комнаты, чтобы не сказать дочери: «Вспоминай обо мне, когда он тебя обнимает». Дойдя до кабинета, Томас не выдержал и расхохотался.
В 1941 году Томас начал готовить речь для нового турне – речь, которая, сохраняя присущий ему высокопарный идеализм, станет острее, более персонифицированной и политически окрашенной. Ему нравилось думать, что он ведет пропаганду на некоем высшем уровне, но, поскольку споры о вступлении Америки в войну разгорались все сильнее, Эрика настаивала, чтобы он говорил прямо, и к ней присоединяли свои тихие голоса Голо и Катя.
В сентябре, после того как немецкие субмарины принялись топить американские суда в Атлантике, Рузвельт был близок к объявлению войны Германии, но на президента накинулся Чарльз Линдберг, который обвинял англичан, евреев и самого Рузвельта в разжигании военной истерии. Томас не собирался упоминать ни Линдберга, ни Рузвельта, но он даст понять слушателям, что, будучи немцем, демократом, другом Америки и почитателем ее свобод, верит, что ныне глаза всего мира обращены к Соединенным Штатам.
Он написал речь по-немецки, ее перевели, и с помощью молодой женщины, которую нашла Катя, Томас начал проговаривать речь вслух по-английски, медленно, стараясь правильно произносить слова.
После нескольких выступлений Томасу пришлось установить некие правила. Его не встречали на станции с фанфарами, просто тихо сажали в автомобиль, а его имя не печатали на афишах. Поначалу Томас сомневался, что кто-то вообще захочет слушать нобелевского лауреата, но постепенно понял, что имеет дело с хорошо информированной и имеющей собственное суждение аудиторией. Они каждый день читали газеты; более того, они читали книги. И они хотели знать больше о кризисе в Европе.
К началу ноября, когда Томас должен был выступить в Чикаго, ему удалось побороть многие ошибки произношения. По мере того как росла его аудитория, Томас начинал понимать, как важны его выступления не только для судеб демократии, но и для него самого и других немецких беженцев. Если Америка вступит в войну, может встать вопрос об интернировании всех без исключения немцев. Он должен дать понять, что представляет собой серьезную оппозицию Гитлеру и большую группу немцев, чья лояльность Америке не подлежит сомнению.
В Чикаго они остановились в гостинице, договорившись пообедать в городе с Элизабет и Боргезе, а после заехать к ним, чтобы повидать малышку Анжелику, дочь Элизабет.
За обедом Боргезе предупредил Томаса об осторожности – в Чикаго немцев недолюбливали.
– Люди и слышать не хотят о том, чтобы выступить против Гитлера. Они вообще не желают его знать. Если вы осудите Гитлера, вы не приобретете друзей, а если не осудите, люди будут думать, что все вы, немцы, заодно.
– Я уверена, Волшебник точно знает, что сказать, – перебила мужа Элизабет.
– Тебе виднее, – сказал Боргезе.
Анжелика, лежавшая в кроватке, не выказала к гостям никакого интереса, пока Катя не вытащила большую коробку, намереваясь тут же ее открыть. И тут Анжелика проявила такой энтузиазм, что все расхохотались.
– Этот недостаток терпения у нее семейное, – заметил Томас.
– Твое, не мое, – ответила Катя.
– И не наше, – сказал Боргезе.
Томас взглянул на Боргезе, на миг удивившись, при чем тут его семья.
В автомобиле, который вез их обратно в гостиницу, Томас обернулся к Кате:
– Тебе не кажется, что в будущем малышка все больше будет походить на мать, а не на отца?
– Я в этом уверена, – ответила Катя. – Будем молиться, чтобы все так и случилось.
За час до того, как организаторы турне должны были прислать за ним автомобиль, Томас еще раз пробежал глазами свою речь. Слова с трудным произношением были подчеркнуты, на полях написана транскрипция. Ближе к назначенному времени Катя зашла к нему убедиться, что галстук повязан безупречно, а ботинки начищены до блеска.
Томаса предупредили, что слушателей пришло больше, чем ожидалось. Организаторы сделали все возможное, чтобы вместить всех.
Снаружи был хаос; люди стояли в длинных очередях, пихались и кричали. Когда его узнали, некоторые принялись хлопать, и скоро вся толпа разразилась аплодисментами. Он приподнял шляпу, помахал ею и вошел внутрь.
