Когда Томас упомянул о Бруно Вальтере и Эрике, Элизабет сказала ему, что они встречаются в собственном доме Вальтера в районе Беверли-Хиллз. Элизабет полагала, что ее мать знает об этом куда больше, но, заметив повышенный интерес дочери, Катя отказалась его удовлетворить.
– Катя знает об Эрике и Вальтере?
– Ничто не ускользнет от моей матери.
– А она знает, что Клаус употребляет наркотики?
– Она сама мне об этом рассказала.
В первые месяцы войны Томас с нетерпением ждал телефонных звонков от Агнес Мейер. Казалось, ей нравилось делиться с ним новостями, хотя зачастую она звонила, только чтобы намекнуть о своей осведомленности, и уже потом новость появлялась в газетах.
Когда они узнали, что японцев на западном побережье выселяют из их домов, Агнес позвонила сказать, что упоминала об этом во время их встречи в Нью-Йорке.
– Мне часто приходится недоговаривать, – добавила она.
– Интересно, обсуждаются ли такие же действия против немцев?
– Такие темы не приветствуются, – ответила Агнес.
Однажды утром, когда Томас работал в кабинете, к нему заглянул Клаус. За прошедшую неделю он сильно сдал. Лицо осунулось, зубы потемнели, движения были резкими и нервными. Начал он с восхищения отцовским кабинетом.
– Это все, чего я хочу в жизни, – сказал он. – Такой же кабинет.
Томас гадал, не издевается ли над ним Клаус. Если его близкие заводили подобные разговоры, их тон всегда был по меньшей мере сардоническим. Но возможно, это не относилось к Клаусу. Он был самым искренним из его детей.
– Думаю, ты наслаждаешься свободой, – заметил Томас.
– Звучит как упрек, – отозвался Клаус.
– Тебя ценят как писателя. Если новой Германии суждено будущее, тебе найдется там место.
– Я хочу вступить в американскую армию, – сказал Клаус. – Однако возникли трудности. Непросто жить в Нью-Йорке. Кругом шпионы и сплетники.
– Не думаю, что в армии жизнь легче.
– Я не шучу, – сказал Клаус. – Моя мать мне не верит. Эрика мне не верит. Тем не менее в следующий раз я приеду домой в военной форме.
– Ты просишь меня о помощи?
– Я прошу, чтобы ты мне поверил.
– Я представляю, о каких трудностях ты говоришь.
– Им понадобятся люди вроде меня.
Томас хотел было уточнить, кого он имеет в виду: наркоманов, гомосексуалистов или тех, кто вечно побирается у матери, но он видел, что Клаус готов расплакаться, и решил сказать что-нибудь ободряющее.
– Я буду счастлив и горд, когда увижу тебя в армейской форме. Даже не знаю, что могло бы порадовать меня больше. Теперь это наша страна.
Он взглянул на Клауса, ни дать ни взять благородный отец, герой киноэкрана.
– Ты веришь, что у меня получится? – спросил сын.
– Вступить в армию?
– Да.
– Мне кажется, тебе следует серьезно задуматься над своей жизнью, но я не вижу причины…
Томас замолчал, заметив пристальный взгляд Клауса. Его сын побледнел.
– Да, задуматься над своей жизнью, – закончил Томас, глядя на Клауса.
– Ты тоже слушаешь сплетников, – сказал Клаус.
– Ты живешь, как тебе нравится, – ответил Томас.
– Как и ты, в своем роскошном новом доме.
– Где тебе всегда рады.
– Мне просто некуда больше пойти.
– Чего ты от меня хочешь?
– Мать сказала, что больше не даст мне денег.
– Я с ней поговорю. Ты за этим ко мне пришел?
– Я пришел, чтобы заставить тебя мне поверить.
– Маловероятно, что тебя примут в армию в твоем нынешнем состоянии.
– В каком состоянии?
– Это ты мне скажи.
– Обещаю, в следующий раз ты увидишь меня в военной форме.
– В армии тебе не будут делать поблажек, но я не хочу сейчас это обсуждать. Не строй иллюзий.
– Я так понимаю, что мне пора, – сказал Клаус.
Томас не ответил. Клаус встал и быстро вышел из кабинета.
После того как Клаус вернулся в Нью-Йорк, а Эрика – в Англию, Томаса с Катей навестили Михаэль с Гретой, которые привезли с собой Фридо и недавно родившегося сына. Михаэль проводил время в Пасифик-Палисейдс, репетируя с тремя другими музыкантами, с которыми они задумали создать квартет.
Живьем сокрушительное обаяние Фридо было даже сильнее, чем на фотокарточках. При виде новых людей малыш светлел и расплывался в улыбке.
Фридо разглядывал деда, сначала заинтересовавшись его очками, затем – его ответным пристальным взглядом. При этом Томас руками выделывал пасы, чтобы привлечь внимание малыша.
Михаэль и Голо вышли в сад, и Томас последовал за ними. Они услышали его шаги и настороженно оглянулись. Затем остановились, но лица были хмурыми.
– Голо рассказал мне, что положение Генриха плачевное, – сказал Михаэль.
– Что это значит?
– У него кончились деньги. Он задолжал за дом за два месяца, и его вместе с Нелли грозятся выселить.
– Его автомобиль не ездит, – добавил Голо, – а мастерская не начнет ремонт, пока он не заплатит.
– А у Нелли проблемы со здоровьем, но ей нечем заплатить доктору.
– Когда я вчера к ним зашел, – продолжил Голо, – они были в отчаянии. Генрих почти не раскрывал рта.
– Твоя мать знает?
– Вчера вечером я с ней поговорил.
Томас сразу понял, почему Катя ничего ему не сказала. Помочь Генриху означало попросту взять его на содержание и предполагало немалые траты.
– Я сам с ней поговорю, – пообещал Томас.
