Томаса изумило, как поменялось поведение Ишервуда и Одена, когда прибыли репортер и фотограф. Никаких шуток и ухмылок. Они расправили плечи, и даже их пиджаки уже не казались такими мятыми, а галстуки – такими кричащими. Когда их пригласили для общей фотографии, Томас увидел, что эти двое привыкли к фотосъемке и им это нравится. Известность делала их более уравновешенными и услужливыми, менее ехидными.
Журнал хотел семейное фото. Они по очереди позировали фотографу, Оден и Эрика изображая молодых супругов, Клаус и Эрика – нежных сына и дочь, Томас и Катя – идеальных родителей.
Фотограф попросил их пошутить, и они подчинились. Затем велел Томасу, отцу семейства, встать в центре, таким образом, что справа на диване расположились трое, включая Ишервуда, а слева тоже трое на низких табуретах. Много снимков было сделано, и всякий раз их просили держаться расслабленно и естественно.
Когда репортер спросил, какое отношение Ишервуд имеет к их семье, Эрика буркнула, что он их сутенер.
В кабинете они снимали письменный стол Томаса, поглядывая на картину Гофмана, но спросить не решились. Едва ли подобная картина вписывалась в образ стабильности и гармонии, который желал создать Томас. Вместо нее фотограф снял коллекцию его граммофонных пластинок, его трости, медали и награды.
Томас дал понять репортеру, пока фотограф слушал и делал снимки, что хочет получить американское гражданство. Он говорил, как ему нравится Принстон и как часто он бывает в Нью-Йорке с женой и дочерью на концертах классической музыки. Он с энтузиазмом вещал о литературных вечерах, которые они устраивают в Принстоне, подчеркивал свою любовь к порядку и насущную необходимость проводить каждое утро за письменным столом в кабинете.
Томас не стал возражать, когда репортер назвал его самым значительным антифашистским писателем и оратором в мире, но подчеркнул, что в Америке ищет покоя, не забывая, однако, о долге, особенно сейчас, когда столько его соотечественников пребывают в опасности, и о том, как много поставлено на карту. Томас особо подчеркнул, что не хочет вовлечения в политическую борьбу. Его задача – воздерживаться от разнообразных споров, чтобы сосредоточиться на главной дискуссии о свободе и демократии. И это единственная дискуссия, в которую стоит вступать.
Томас был рад, когда все закончилось, и с облегчением закрыл за гостями двери кабинета. Он не хотел, чтобы Клаус с приятелями услышали то, что звучало высокопарно и самодовольно даже для его собственных ушей. Однако он знал, что статью прочтут в Вашингтоне, равно как в Принстоне и Нью-Йорке, и хотел, чтобы там его воспринимали всерьез.
Ему пришлась по душе вдумчивость корреспондента. Это было таким облегчением – беседовать с человеком, который каждую минуту не язвил и не насмешничал, как Оден, поддерживаемый своим дружком Ишервудом, не капризничал и не раздражался, как его сын. Это напомнило Томасу его беседы с принстонскими студентами – многие из молодых людей отличались глубокомыслием, и все как один относились к нему с почтением. Во время интервью Томас успел забыть, что следует быть начеку. Вопросы были простыми и без подвоха. Оказалось, представить его американскому потребителю без лишней шумихи не так уж сложно.
Когда он вернулся в гостиную, там уже не было Кати с Элизабет. Клаус, Эрика, Оден и Ишервуд о чем-то горячо спорили, но, увидев его вместе с фотографом и репортером, принялись безудержно хохотать. Скорей бы эти двое англичан вернулись в Нью-Йорк, подумал Томас.
Однако им пришлось дождаться отъезда журналистов, которым было сказано, что примерный муж Оден остается в Принстоне с женой, в то время как Ишервуд просто гость. У журналистов должно было создаться впечатление, что счастливая семья собиралась отужинать, после чего, возможно, заняться чтением вслух.
Придется задержаться, прошептал Оден, когда фотограф и репортер отбыли.
Томас проследовал в кабинет, сказав Кате, которую встретил в коридоре, что не намерен прощаться с гостями. Однако он наблюдал в окно, как они садились в автомобиль. Эрика должна была отвезти их на станцию. Даже закрывая дверцы и выкрикивая слова прощания, они продолжали хохотать. Нетрудно догадаться, что насмехались они не только над разыгранной с их участием имитацией семейной идиллии, но и над самим хозяином дома. На их месте я бы тоже над собой посмеялся, подумал Томас. Но вместо этого уединился в кабинете, тишина которого после отъезда гостей показалась ему еще более умиротворяющей.
Когда спустя месяц после его визита в визовый департамент от них по-прежнему не было вестей, Томас поделился с Катей своим беспокойством.
– Я уже с этим разобралась, – сказала она.
– С женщиной, которая считает, что Чехословакия находится на морском побережье?
