– В таком случае, – перебил Ишервуд, – напишите ей в Англию. Англия, Вирджинии Вулф. Думаю, второй такой нет.
– А что, если мы обнаружим ее двойников, пишущих для еженедельных журналов? Что будем делать? – спросил Оден.
– Разве ты ею не восхищаешься? – спросила Эрика.
– Еще как! – воскликнул Оден и заговорил пронзительным женским голосом с британским акцентом: – Она сама сорвет цветы, миссис Уэллоуэй, ее служанка Летиция и так с ног сбилась. О да, всенепременно! Что за день, свежий, как завитки волн, всех этих волн, что неопрятно плещут, так неопрятно, как капустные кочаны с их ненужными листьями, те, что лежат в полях, сырые и неприбранные, в полях, так странно молчаливых, так необычно гудящих во всей своей мрачной, сладостной, стремительной, головокружительной вертикальности, или, спросила миссис Уэллоуэй, горизонтальности?[5] О да, я ею восхищаюсь!
– Это вы написали или она? – спросила Элизабет.
– Я был несправедлив к ней, – ответил Оден. – Миссис Вулф отлично впишется в антифашистский журнал. Сказать по правде, не знаю никого, кто вписался бы лучше. Видите ли, я ее старый поклонник.
Клаус отложил вилку и нож и снова попытался привлечь внимание Одена. Томасу было ясно, что Оден не принимает Клауса всерьез.
– Было бы чудесно заполучить ее эссе. А еще мы можем позвать молодых британских писателей. И иностранных.
– Иностранных, – повторил Оден.
– Мы можем печататься одновременно в Нью-Йорке и Лондоне.
– Это все будет по-английски? – спросила Катя.
– Можем также выпускать французское издание, – сказал Клаус. – И, может быть, нидерландское. У меня есть друзья в Амстердаме.
– Не будь болваном, – сказал Оден.
Томас почувствовал, что пора сменить тему.
– Вы знаете Принстон? – спросил Томас.
– Только бассейн, – ответил Оден. – Люблю бассейны.
Томас не был готов к насмешкам за собственным столом.
– Думаю, не стоит упоминать о бассейне журналисту из «Лайфа», который скоро сюда прибудет. Советую вам вести себя благоразумнее.
Томас бросил на Одена испепеляющий взгляд.
– А что не так с бассейном? – спросила Элизабет.
– Нормальный бассейн, – ответил Томас. – Гордость принстонских властей.
Он с вызовом смотрел на Одена.
– Мы с Магомедом, – сказал Оден, показав на Ишервуда, – обсуждали кое-что в поезде, и мне захотелось уточнить. Мы считаем, есть три значительных немецких писателя: Музиль, Дёблин и наш хозяин. Они дружат?
– Нет, – ответила Эрика. – Они все очень разные.
– Значит, враждуют? – спросил Оден.
Томас был уверен, что над ним смеются. Он уставился в одну точку, разглядывая сад.
– Мы просто интересуемся, – сказал Ишервуд.
– Когда у моего мужа на лице появляется такое выражение, – сказала Катя, – это уже не важно.
– Мы виделись с Михаэлем в Лондоне, – перебил Клаус. – Он проникся сильной неприязнью к Гитлеру. Настоящей личной неприязнью.
– Неужели совсем плохи дела? – спросил Оден.
– Личной? – добавил Ишервуд, взглянув на Одена в поисках поддержки.
– Да, – ответил Клаус. – Он с детства обещал себе, что при первой возможности удерет в Америку, чтобы быть подальше от отца, а теперь, из-за Гитлера, когда он наконец туда добрался, отец оказался там раньше. И будет встречать его в порту.
И Клаус захихикал.
Томас чуть не заявил во всеуслышание, что оплатил проезд не только Михаэлю, но и его невесте, а также выхлопотал им визы. Вместо этого он с каменным выражением лица посмотрел через стол на жену, которая возвела очи горе, когда Клаус начал очередную историю.
После обеда, пока они ждали репортера и фотографа, Ишервуд подошел к нему и заговорил по-немецки. Некоторое время Томас прислушивался, в конце концов заключив, что способ Ишервуда говорить по-немецки может пригодиться изучающему английский. Тот просто подставлял в английское предложение немецкие слова, произнося их со страдальческим видом. Несмотря на его низкорослость, Ишервуда было сложно обвинить в недостатке самоуверенности.
Томасу пришло в голову, что с 1933 года ему нечасто приходилось кому-то грубить. Одной из мук, уготованных изгнаннику, была необходимость все время улыбаться и стараться пореже открывать рот. Однако сейчас он не видел повода не нагрубить. Томас был у себя дома, а в манере этого маленького англичанина было нечто столь оскорбительное, что смолчать было решительно невозможно.
– Боюсь, я вас не расслышал, – сказал Томас по-немецки.
– О, у вас проблемы со слухом? – спросил Ишервуд.
– Ни в коей мере.
Он говорил медленно, чтобы Ишервуд расслышал каждое слово.
– Не могли бы вы вместе с вашим другом, или моим зятем, называйте как хотите, показать себя с лучшей стороны, когда появятся репортер и фотограф? Вы способны сделать над собой усилие и некоторое время вести себя как нормальные люди?
Ишервуд выглядел удивленным.
– Вы меня поняли? – спросил Томас по-английски. И легонько ткнул Ишервуда в грудь.
Лицо Ишервуда помрачнело; он быстро отошел и принялся болтать с Элизабет.
