Волшебник Земноморья полностью

Но пока нет и не будет Геду покоя ни на море, ни на суше, ни днем, ни ночью — нигде и никогда, кроме того предназначенного места и часа. Теперь он знал — и от этого знания тяжесть ложилась на душу, — что исправить содеянное он не может. Единственное, что ему оставалось — довести дело до конца, дело, некогда начатое им на холме Рока.

Гед плыл к проблеску между темными отвесными утесами и, выбравшись в море, увидел свет ясного солнечного утра. Дул прекрасный северный ветер.

Он выпил немного воды из бурдюка, сделанного из тюленьей шкуры, и повел лодку, огибая самый западный из мысов, за которым оказался широкий пролив, отделявший этот остров от другого, расположенного дальше к западу. Тогда, припомнив морские карты Восточного Простора, Гед догадался, где он плывет. Это были Ладони — два уединенных острова, протянувших, подобно пальцам, отроги своих гор в сторону Каргадских земель. Он поплыл между островами, а когда после полудня небо затянули темные штормовые тучи, принесенные северным ветром, причалил у южного берега Левой, то есть Западной, Ладони. На берегу он приметил деревушку, расположенную на возвышении возле речки, шумно сбегавшей к морю. Геда не волновало, как его встретят люди. Ему следовало сойти на берег, чтобы запастись водой, отогреться у огня и хоть немного поспать.

Жители деревни были люди простые и робкие, на жезл волшебника они взирали с благоговением, на его изувеченное лицо — со страхом. Но они не отказали в гостеприимстве человеку, пришедшему к ним с моря перед надвигающимся штормом. Ему дали вдоволь воды и мяса, позволили сколько угодно греться возле горящего очага, а главное — даровали его душе тот ни с чем не сравнимый покой, какой может дать лишь звук человеческой речи. К тому же он услышал звуки родного хардического языка. Затем ему принесли горячей воды, чтобы он мог помыться, и предложили постель — чтобы он выспался.

ри дня провел Гед в деревне на Левой Ладони, восстанавливая силы и готовя в дорогу новую лодку — уже не из чар и обломков крушения, а из самых настоящих добротных, хорошо просмоленных досок; парус и мачта тоже были настоящие, так что в случае необходимости в ней можно было спать, не опасаясь, что все рассыплется по волнам. Лодка была изготовлена из крепкого клинкера, доски ее частично перекрывались между собой таким образом, что давление морской воды снаружи тесно прижимало их друг к другу, поэтому в ней можно было смело пускаться в плавание за пределы прибрежных вод. Каждая ее часть была прочна и сработана на славу, но, так как Гед предвидел, что ему предстоит совершить очень далекое плавание, он крепко-накрепко связал доски лодки сильнейшими чарами. Просторная, она была рассчитана на несколько человек, и старик, прежний ее хозяин, говорил, что не раз ходил в ней вместе с братьями в открытое море, и при самой скверной погоде держалась она отважно.

Старик не походил на прижимистых островитян Гонта; из страха и восхищения перед магом он хотел даром отдать Геду лодку. Но Гед как истинный волшебник щедро отплатил ему: он снял с глаз старика катаракту, вернув ему зрение. И тогда старик, вне себя от радости, сказал:

— Мы звали эту лодку «Песчинка», но тебе лучше назвать ее «Зоркая». Нарисуй ей на носу глаза, и моя великая благодарность сделает зрячей твою лодку и будет хранить тебя среди скал и рифов. Ведь я уже почти забыл, как прекрасен мир, полный света, а ты вернул мне этот свет.

В деревушке, приютившейся на лесистых обрывах Левой Ладони, у Геда нашлось много и других дел. Как только силы вернулись к нему, он не тратил впустую ни часа. Народ здесь был почти такой же, как в Северной долине на Гонте, где прошло его детство, разве что еще беднее и смирнее. Поэтому он чувствовал себя как дома, чего с ним никогда не случалось в замках богатых властителей. Люди не просили его о помощи, потому что он и так знал все их беды и нужды. Он налагал чары исцеления и оберега на больных и увечных детей, чары умножения — на скудные деревенские стада коз и овец. Он рисовал руну Симн на веретенах и ткацких станках, на лодочных веслах, на всех инструментах из бронзы и камня, чтобы они исправно служили своим хозяевам. На деревьях, под сенью которых укрывались хижины, он рисовал руну Пирр, чтобы защитить дома и их обитателей от огня, ветра и безумия.