Он сортировал жемчужные пуговицы разных размеров и цветов, пока профессор изучала его отражение в серебряном зеркале. Она попросила его уснуть, чтобы посмотреть его сны, но он не смог, поэтому она усыпила его небольшой порцией шипучего зелья со вкусом мяты.
По всей видимости, его сны не сказали ей ничего, чего бы она уже не знала. Она долго вглядывалась в него, положив руки себе на бедра.
– Давай проведем эксперимент, – наконец сказала она с фальшивой оживленностью. Она слегка улыбнулась и заправила за ухо выбившуюся прядь волос.
Профессор Сандерленд обошла всю комнату, с грохотом закрывая пыльные деревянные ставни, пока все не погрузилось во тьму. Затем она очистила от вещей серую шиферную столешницу и села на нее. Профессор поправила юбку и жестом велела Квентину сесть на стол напротив.
– Сделай вот так, – сказала она, подняв руки вверх, будто собираясь дирижировать невидимым оркестром. На ее блузке, в области подмышек, были видны неженственные полумесяцы пота. Квентин повторил ее движения.
Она показала ему ряд жестов, знакомых ему еще с Поппера (которые он узнал от Поппера; которые он увидел у Поппера), хотя Квентин раньше не видел их в подобной комбинации. Она прошептала несколько непонятных слов.
– Теперь делай так, – она подняла руки над головой.
Когда она это сделала, ничего не произошло. Но когда Квентин повторил за ней, из его пальцев вверх устремились потоки
больших белых искр. Это было потрясающе: они будто были внутри него всю жизнь, ожидая того момента, когда он правильно взмахнет руками. Искры радостно выплескивались наружу в полумраке, долетая до потолка, плавно опускались вокруг него, подпрыгивали несколько раз, когда касались пола, и, наконец, затухали. Квентин почувствовал, что его руки потеплели и их начало покалывать.
Это было невероятное облегчение. Он повторил жест, и наружу вылетело еще несколько искр, которые на этот раз были гораздо слабее. Он смотрел как они вяло оседали вокруг него. На третий раз вылетела всего одна искра.
– Что это значит? – спросил Квентин.
– Понятия не имею, – ответила профессор Сандерленд. – Я запишу тебя как «Неопределенного». Попробуем снова в следующем году.
– В следующем году? – с растущим чувством разочарования Квентин наблюдал, как профессор спрыгнула со стола и принялась открывать ставни, одну за другой. Он вздрогнул от ворвавшегося в комнату солнечного света. – Что вы имеете в виду? И что мне делать все это время?
- Ждать, - сказала она. – Так бывает. Люди просто слишком серьезно относятся к подобным вещам. Будь душкой и пригласи следующего, хорошо? Мы уже отстали от графика, а ведь еще только полдень.
Лето тянулось в замедленном режиме. На самом деле, за пределами Брейкбиллс была осень, и Бруклин, куда Квентин вернулся на летние каникулы, встретил его прохладой и серостью, а его улицы были устланы коричневыми мокрыми листьями и сплющенными семенами гингко, от которых несло рвотой.
В своем старом доме он был чем-то вроде призрака: ему нужно было очень постараться, чтобы стать заметным для своих родителей, которые как-то странно удивлялись, когда фантом их сына требовал их внимания. Джеймс и Джулия были в колледже, так что Квентин подолгу гулял. Он добрел до промышленной части канала Гованус, где вода позеленела из-за радиоактивных отходов.
Он играл в баскетбол на заброшенных площадках, на которых давно не было сетки, зато были лужи из дождевой воды в углах. Осенняя промозглость лишила мяч его привычной прыгучести. Мир Квентина был не здесь, он был в другом месте. Квентин обменивался редкими имейлами с друзьями из Брейкбиллс - Элис, Элиотом, Сурендром, Гретхен - и без особого энтузиазма просматривал заданную на лето книгу восемнадцатого века по истории магии, которая внешне показалась ему довольно тонкой, но в которой, благодаря особой библиографической магии, уместилось не меньше 1832-х страниц.
В ноябре он получил конверт кремового цвета, который каким-то образом оказался вложенным в «Историю магии». Внутри него была карточка с изящно выгравированным гербом Брейкбиллс, текст которой приглашал его вернуться на занятия в шесть часов вечера через узкий переулок около Первой Лютеранской Церкви, по которому никто никогда не ходил, в десяти кварталах от его дома.
