"Портрет... я просто обязан", -- который раз думал Игнат. Но как передать этот яростный огонь? Он быстро потухал, и Сергей Филиппович говорил ровным тоном: "Нервишки шалят. После всего пережитого". Вот и сейчас помянул нервишки и спокойно вернулся к прерванной беседе:
-- Так, значит, чуть не убили?
-- Пырнули ножом, лежит в больнице без сознания, -- подтвердил Афоня.
-- А за что?
-- Никто не знает. Самого спрашивали -- тоже не знает.
-- Как же спрашивали, раз без сознания?
-- Очнулся на минутку, -- Афоне нравилось перескаЭзывать страшную историю. -- И кто такой?
-- Да вы его даже видели. Он вчера на стадионе рядов на пять ниже сидел. И все нам рукой махал. А вечером его... представляете?
-- На стадионе? Нет, не обратил внимания.
-- Вообще-то, жалко дядю Лешу, он был малый ниЭчего.
Игнат слушал вполуха: снова танцевали, снова взлеЭтала и рассыпалась волна светлых волос по обнаженным плечам.
Сергей Филиппович заговорил между тем веско и внушительно:
-- Что поделаешь, детки, в жестокий век живем. ОдЭного Кеннеди убили. Другого убили. Кинга убили. Уже на Папу Римского с ножом кидались. На этом фоне случай с каким-то дядей Лешей -- пустяк. Почти естественный отбор. А, Игнат?
Обернувшись, тот увидел, что Афоня стащил сигареЭту из его пачки и курит.
-- Афанасий!
-- Подумаешь... -- протянул Афоня и ткнул сигарету в остатки свеклы.
-- Извините, не уловил про естественный отбор.
-- Эх, Игната, много я чего повидал на своем веку? Стариковские мысли, они едкие. Иногда этак раздумаешься о жизни... Вот волк идет за оленьим стадом. Кого он ест? Слабого, больного. Без него олени выродятся. Он -- как санитар. А у людей? Ты посмотри хоть направо, хоть налево. Тупые, спина колесом, глазки сонные. А вон тот? Часть брюха, выпирающая из воротничка, называется головой. Ну как их не есть? Нет, людям тоже нужны волки! Истории нужны санитары.
Лихо закручено, отметил Игнат.
-- Но против волков есть дядя милиционер! -- дурашЭливо фыркнул Афоня.
-- Правильно, так и получается, ребятки! Закон что делает? Вяжет сильных. Хочет, чтобы все были одинаковые и поступали одинаково. А ведь сильному закон не нужен, нет. Он нужен, чтобы дохляков охранять. Чтобы им тоже что-то в жизни доставалось!
Афоня зааплодировал.
-- А если, скажем, я -- волк, -- сжал Сергей Филиппович сильный жилистый кулак, -- за каким чертом мне вкалывать рядом с Красной Шапочкой? Она кушает манЭную кашу, а мне нужно мясо!
Официант, пробегавший мимо, принял реплику на свой счет:
-- Помню-помню, три филе. Сию минуточку будет готово.
Все засмеялись.
-- Еще по одной, -- взялся Сергей Филиппович за бутылку. -- Люблю я вас, ребята. Хочется сделать из вас таких людей, чтобы как нож в масло!.. Я ведь тебя вот этаким помню, -- показал он Игнату чуть выше колеЭна. -- Афони еще и на свете не было.
-- Не могу понять, как без меня обходились?
-- С трудом, -- ответил Сергей Филиппович.
Всего три месяца назад постучал в их дверь этот нежданный человек. Отрекомендовался давним другом семьи и таким сначала показался обременительным! УгоЭщай его чаем, проявляй внимание, рассматривай пожелтевшие фотографии, с которых бесплотно улыбается моЭлодая красивая мама, а крошечный Игнат сидит на плече этого самого Сергея Филипповича -тогда еще без залыЭсин и морщин.
А потом -- очень скоро -- братья обнаружили, что ждут его нечастых визитов, что с ним далеко не скучно и словно бы не так беззащитно на свете. О себе Сергей Филиппович говорил мало и с горечью: был художниЭком, успеха не добился, сменил множество профессий, долго жил в северных краях, подробности когда-нибудь после... Ребята подозревали, что он сидел, но в их представлении сидеть он мог только "за политику", а это добавляло уважения.
-- Смотрю я на тебя, Игнаша, и будто себя в молодоЭсти вижу. Тоже без отца, тоже без порток, в башке планов вагон, а что впереди -- неизвестно...
Когда Сергей Филиппович начинал вспоминать родиЭтелей Никишиных, бабушку, Игнату делалось приятно-печально, но и неловко, потому что старик (всех, кому за пятьдесят, Игнат относил к этой категории) впадал в сентиментальность, а сентиментальность Игнату претила. Но сегодня, под хмельком, он и сам как-то размяк, настроился на чувствительный лад.
-- Почему вы бросили живопись, Сергей ФилиппоЭвич? -- спросил он.
-- Молодой был, жадный до жизни. А чистым искусЭством сыт не будешь. Да и что за искусство было? Меня с приятелем пригрел один тогдашний мэтр, -- он желчно скривился. -- Приятель сапоги писал, я -- погоны и пуЭговицы. Поточным методом... Приятель ныне член Союза. А у меня смирения не хватило. И пошло носить...
-- Жалко. У вас ведь глаз есть.
-- Был. Много чего было. Был талант -- погиб. Была любовь, и тоже... не осилил. Трудно все складывалось. У нее был муж, ребенок. Разводов тогда не давали... Да что говорить!
Афоня уже некоторое время беспокойно ерзал, накоЭнец поднялся:
-- Извините, я...
