— Сейчас, ножницы только достану, — обещает портняжка.
И прикинулся он, будто ножницы в кармане ищет. Искал он ножницы, искал, пока медведь от усталости не заснул. Обрадовался портняжка и тоже спать улегся. Правда, от медведя подальше.
Рано поутру отворяет королевский паж дверцу в клетку и видит: спят и портняжка и медведь крепким сном.
Как узнала принцесса, что портняжка жив-здоров, горько заплакала. Не хотелось ей за маленького да уродливого портняжку замуж идти. Правда, радовалась она, что может теперь из замка выйти, на белый свет посмотреть. Радовалась и тому, что портняжка, хоть собой и неказист, оказался таким хитроумным да смелым. Сыграли они свадьбу.
Стал портняжка правителем мудрым и добрым. А как нарядили его в красивое платье, видят — молодец молодцом. Тут полюбила его принцесса.
Ну, а что с медведем сделалось? Вот что. Когда стал портняжка королем, велел он медведя в большую клетку посадить. Каждый день давали медведю пригоршню орехов, а слуги их ему кололи. И скрипач ему не меньше двух часов в день на скрипке играл.
— Ну и трудно же, — говорил он, — из года в год с ранней весны до поздней осени козу пасти! Добро бы на выпасе поваляться и поспать можно было. Так нет, гляди в оба, чтоб проклятая скотина молодые деревья не объела, через живую изгородь в сад не пролезла или вовсе не удрала. Нет, тут не до покоя! И жизнь не в радость!
Уселся однажды Гейнц на лавку, с мыслями собрался и стал раздумывать, как бы ему от такого тяжкого труда избавиться. Думал, думал и придумал!
— Теперь я знаю, что делать! — закричал он. — Женюсь-ка я на толстухе Трине, пускай она вместе со своей козой и мою пасет, тогда мне больше мучиться не придется.
Поднялся Гейнц, потянулся и поплелся напрямик, где поближе. Ни к чему себя утруждать! Постучался он в домик, где жили родители толстухи Трине, и говорит:
— Хочу я вашу дочь в жены взять. Такая она работящая, такая скромная.
Не стали родители толстухи Трине мешкать и тут же свое согласие дали, побоялись, как бы Гейнц не раздумал. «Рыбак рыбака видит издалека», — подумали они.
Стала теперь толстуха Трине женой Гейнца-лентяя и каждое утро на лужок обеих коз выгоняла. Гейнц же как сыр в масле катался: отдыхал он теперь не от трудов, а разве что от безделья.
Раздобрел Гейнц, в дверь с трудом пролезает. Правда, случалось порой и ему за порог дома выходить. Но всегда он при этом говорил:
— Стоит потрудиться, как отдых потом еще приятней будет! А не то, не ровен час, и охоту к нему потеряешь.
Только и впрямь были Гейнц-лентяй и толстуха Трине два сапога — пара. Она-то ничуть не меньшей лентяйкой была. Вот и надоело ей коз пасти, пока Гейнц дома лежит да прохлаждается.
— Милый муженек, — говорит она. — С какой это стати нам без нужды молодые годы отравлять, жизнь работой укорачивать? Не лучше ли обеих наших коз соседу отдать? Как начнут они поутру мекать, так сна будто и не бывало. А по утрам сон всего слаще. Мы соседу коз отдадим, он нам за них — улей пчелиный. Поставим улей за домом на солнышке и ни беды, ни забот знать не будем.
— Разумом ты не обижена, — важно молвил Гейнц. — Хорошо придумала! Да и мед куда вкуснее козьего молока, и хранится он дольше.
Пошли Гейнц-лентяй с толстухой Трине к соседу, тот им за двух коз пчелиный улей отдал. Пчелы, знай себе, с утра до вечера взад-вперед летают, мед собирают. Так что к осени оказался у Гейнца целый кувшин душистого меда.
Поставили муж с женой кувшин на полку над кроватью. Боялись, как бы кто мед не украл, или как бы мыши его не съели. Вот и завела толстуха Трине на всякий случай большую ореховую палку — воров да мышей отгонять. Поставила она ее рядом с кроватью, чтобы легче дотянуться и коли придется непрошеных гостей проучить. Теперь-то и толстуха Трине целый день бока себе пролеживала. Стала она вдвое толще прежнего и едва ноги переставляла.
Гейнц-лентяй, так тот до обеда с кровати не поднимался.
— Рано вставать, — говаривал он, — добро терять.
Однажды, когда на дворе уже ясный день был, а Гейнц еще на перине валялся, говорит он жене:
— Женщины все — обжоры известные, да и ты не прочь медком полакомиться. Лучше его продать, а на вырученные деньги гуся с гусенком сторговать.
— Только прежде чем птиц заводить, — строптиво сказала толстуха Трине, — нужен нам подпасок-мальчишка, чтобы гуся с гусенком пасти. Стану я с гусями мучиться да силы попусту тратить! Как же, жди!
— Неужто, по-твоему, мальчишка станет гусей пасти? — спрашивает муж.
— Ничего, — отвечает жена. — Пусть только посмеет меня не послушаться. Возьму хворостину да так его огрею! Глянь-ка, муженек, как я его тресну!
