Замкнутая Кристин Андерсон считала себя безнадежной старой девой. Дома рассчитывать на счастливый поворот судьбы не приходилось, оставалось одно — в одиночестве отправиться в далекую и дикую Монтану, на унаследованное ранчо, которым управлял ковбой Бак Леннинг. Меньше всего девушка могла подозревать, что ее управляющий окажется вовсе не суровым стариком, а отчаянным молодым стрелком, мужчиной, в которого невозможно не влюбиться…
АКОНИТ[1]
О аконит! Прекрасный, ядовитый,
В сияющем цветенье, как в дыму…
Что мне сулят созвездья аконита.
Когда гляжу в сомнении во тьму?
Отравленным дурманом отрешенья
Его цветов — отрадней ли дышать,
Чем в братнем доме — смрадом униженья,
В котором задыхается душа?
Шипы одели стебли аконита -
Опасность! Вызов! В силах ли принять?
Но я решусь. Сомненье позабыто,
И нет уж права обратиться вспять.
Цветок, что ты несешь — отраду, горе?
Манишь на Запад, в многотрудный путь -
Туда, где ты свободен на просторе,
Туда, где сердце сможет отдохнуть, -
В тот край, откуда ОН, еще безвестный.
Увиденный в фантазии, в бреду,
Зовет меня — в загадочную бездну,
В свой аконитный край… О, я иду!
— Ты никуда не поедешь! Я запрещаю!
Ферд Андерсон подошел к камину и положил ладонь на дубовую каминную полку. Прищурившись, он впился злобным взглядом в лицо сестры.
Несмотря на волнение, Кристин старалась говорить спокойно:
— Ферд, я уже не ребенок. Мне двадцать три года, и я…
— Старая дева, — в раздражении перебил ее Ферд. — Старая дева, которая последние десять лет пользовалась моим гостеприимством и ни разу в жизни не удалялась от родного дома дальше чем на тридцать миль.
Замечание брата больно задело Кристин, но она не подала виду.
— И ты рассчитываешь, что я позволю тебе самостоятельно отправиться за тридевять земель, в Монтану, в дикое, необжитое место под названием Биг-Тимбер? (Переводится как Большой Лес. — Здесь и далее примеч. пер.)
— Мистер Хэнсон писал, что Монтана скоро станет сорок первым штатом.
— Будь она хоть первым штатом, мне плевать! Да и что он понимает, этот полоумный Хэнсон? Вот тебе мое последнее слово: ты никуда не поедешь.
— В наше время женщины пользуются большей свободой. По-моему, ты забыл, что мы живем не в средние века, а в восьмидесятые годы девятнадцатого века. И я уже взрослая. Ты не имеешь права решать за меня.
— Неужели? Не имею права, говоришь? — переспросил Ферд. Он одним движением руки оттолкнулся от каминной полки. Его лицо побагровело, губы превратились в тонкую линию. — Скажи на милость, кто заботился о тебе все эти годы, кто дал тебе кров, кусок хлеба, одежду?
— Конечно ты, Ферд, но ведь я отрабатывала свое содержание, выполняя домашнюю работу.
Он словно не расслышал ее последних слов.
— И вот теперь, когда у тебя появилась возможность отплатить мне за заботу, ты вздумала сбежать из моего дома, заполучить наследство своего непутевого дядюшки и промотать его в одиночку!
— Вряд ли дядя Ярби был такой уж совсем непутевый работник. Все-таки он сумел нажить кое-что.
— Я помню, мама рассказывала, что он был лентяем, каких свет не видывал.
— Моя мать его любила. Дядя Хэнсел как-то говорил Густаву, что у дяди Ярби доброе сердце и что он по натуре искатель приключений; ему хотелось сначала повидать мир, прежде чем осесть на одном месте.
Ферд пренебрежительно фыркнул:
— Подумаешь, дядя Хэнсел! Да он только и смог оставить своим сыновьям, что полдюжины коров, пару быков и заложенную ферму, а еще — полный дом женщин, которых нужно кормить-поить, и бездельника Густава, который не желает жить на ферме и хоть немного облегчить бремя Ларса.
Не имело смысла спорить, что Густав — вовсе не бездельник. Ферда всегда раздражали красота и приятные манеры Густава. Немного помолчав, Кристин попыталась сменить тему:
— Я не знала, что ты считаешь меня обузой, Ферд. — Она обошла вокруг кресла и принялась с преувеличенной тщательностью расправлять белую вязаную салфетку на спинке. — Ты сам настоял, чтобы я переехала сюда, когда умерла мама. Потом ты продал ферму, и я подумала, что моя доля пошла в счет платы за мое содержание.
— Как ты думаешь, на сколько могло хватить этих денег? На всю жизнь? Да они давным-давно кончились.
— Но, Ферд, я была для тебя бесплатной экономкой, портнихой, няней твоим детям.
— Неправда! — раздался срывающийся голос Андоры, жены Ферда. — Как ты можешь так говорить! Когда ты приехала, то сама пожелала взять на себя хозяйственные заботы. Мы дали тебе крышу над головой и…
— Замолчи! — прикрикнул на жену Ферд. Андора заплакала, и он разозлился еще больше. — Ну-ка, прекрати реветь!
Женщина тихонько вскрикнула, снова опустилась на диван и замерла с выражением оскорбленного достоинства на лице.
