Лайам снова выругался. Под ложечкой мерзко заныло. Боги, пусть это будут простые грабители! Ведь в кабаке кто-нибудь наверняка положил глаз на его одеяние и кошелек. «Пусть это будут всего лишь грабители!» Он нарочито замедлил шаги, затем свернул в первый попавшийся переулок и, стремглав по нему промчавшись, выскочил на соседнюю улицу. «Стой! Если это и вправду грабители, они наверняка связаны с гильдией, а там тебе могут помочь!» Лайам встал за углом, лихорадочно соображая.
Фануил сообщил, что преследователи ускорили шаг и сейчас пробираются по переулку.
«Прекрасно. Дашь мне знать, когда они подойдут».
Он отдал уродцу еще пару распоряжений и стал ждать, нервно поглаживая рукоятку кинжала.
«Мастер, они рядом!»
Лайам вступил в пятно света, падающего на мостовую из окна чьей-то спальни, и картинно взмахнул плащом. Две тени, уверенно движущиеся во тьме, застыли как вкопанные, у одного из преследователей вырвалось изумленное восклицание.
«Ну-ну…»
Сверху бесшумно спланировал Фануил. Уродец, не таясь, пересек световой поток и подлетел к хозяину.
Преследователи переглянулись. Тот, что шел первым, вновь открыл было рот, но сказать ничего не успел, ибо колени его подломились. Ражий детина мешком опустился на мостовую и захрапел. Лайам посмотрел на второго.
— Аве, брат! Потолкуем?
Ночной тать жалостно всхлипнул. Лайам поманил его пальцем.
— Подойди ближе, брат! Ты ведь певец?
Дракончик опустился на хозяйское плечо и трепыхнул крыльями. Тать вновь заскулил. Лайам повторил уже строже:
— Подойди ближе, тебе говорят! Ты певец?
Неудачливый грабитель боязливо перешагнул через храпящего напарника и промямлил:
— Д-дох… Некто поет.
— Некто тоже поет. Некто и сам декламатор.
Лайам широко улыбнулся. Он действительно был доволен. Ему без особой натуги удалось сообщить ночному охотнику за поживой, что перед ним стоит «декламатор», то есть такой же вор.
— Таких декламаторов тут что-то не слышно, — заявил вор. Он слегка поежился, словно испугавшись собственной храбрости, и добавил: — В нашей караде.
На тайном языке, известном лишь профессиональным преступникам Таралона, это означало, что в Лайаме сомневаются. Члены каждой карады, то есть отдельного воровского сообщества, даже такого огромного, как торквейское, обыкновенно знают друг друга — хотя бы в лицо. С самозванцами и чужаками, осмелившимися промышлять на чужой территории, воровской кодекс предписывает безжалостно расправляться.
— Некто не из торквейской карады. Некто здесь не шалит, некто чисто резвится.
Второй своей фразой Лайам давал понять, что он удалился от дел. Навсегда или только на время визита — неважно, главное подчеркнуть, что чужак в столице ведет себя тихо, не нарушая воровских законов. «О происшествии в бане им вовсе не обязательно знать».
— Некто хочет выпить с принцепсом карады Торквея. С Банкиром.
Вор удивленно дернулся и склонил голову, разглядывая незнакомца. Он был невысок и, похоже, горбат… или сильно сутулился — детали мешала рассмотреть темнота. Лайам выждал немного, потом повторил:
— Некто хочет пить с принцепсом. У него есть баклага.
Принцепс — глава преступной общины — в Торквее всегда прозывался Банкиром, какова ни была бы его прежняя кличка.
Вор негромко присвистнул, словно дивясь наглости чужака, впрочем, его новое восклицание показало, что это не так.
— Вот тебе на! Известная вывеска! С памфлетной танцульки! Эй, брат, некто твою вывеску знает!
— Откуда… — выдохнул было Лайам, но тут же осекся. «Откуда ему меня знать?» Ответ был очевиден, что подтвердила (хотя и с заминкой) мысленная расшифровка услышанного. «Вывеска» — это лицо, «танцулька» — виселица, но почему «памфлетная»? На память пришел Памфлетный бульвар, где толкутся ученики магов. Ведь это они размножают портреты разыскиваемых преступников, а столбы с перекладиной, к которой крепятся прокламации, и впрямь походят на виселицу! Лайам поморщился и мысленно еще раз проклял каменную уродку вкупе с ее остроумным нововведением.
— Дох, — сказал вор довольным и куда более самоуверенным тоном. — Некто засек твою вывеску с баклагой пса магнуса. Шахматы шуршат за тобой.
«Магнус» значит главный, «пес» — это сыщик. Главный сыщик в Торквее — Уорден, а «шахматы» — ее миротворцы, одетые в клетчатые туники.
Вор явно приободрился и обнаглел. «Надо его осадить». Лайам холодно усмехнулся.
— Мои трубы слышны и в белом, и в черном.
(Слава о нем идет громкая — как среди добропорядочных жителей королевства, так и в преступных кругах.) Он демонстративно покосился на Фануила.
— Моя вита — морте, мой модус — зеленый.
(Он профессиональный убийца и работает с помощью магии.)
Абориген несколько скис. Лайам надменно прищурился.
— Хочешь, чтобы твое погоняло звучало в моих концертах?
(Хочет ли вор приплюсовать свое имя к списку жертв заезжего декламатора?)
— Да не, брат, ты че? — вскинулся вор, устрашенный такой перспективой.
— Погоняло?
— Склизкий Цинна.
— Некто — Ренфорд, — смягчаясь, представился Лайам. Все равно его имя указано на афишке. — Каркнешь о моей баклаге Банкиру?
