Явно метя в Женеву, но попутно издеваясь и над абсолютными монархами, на самом деле управляемыми приближенными, Вольтер пишет дальше: «Под какой тиранией хотели бы вы жить? Под никакой? Но, если надо выбирать, я лично предпочитаю тиранию одного тирании нескольких, у деспота всегда бывают добрые минуты, у ассамблеи деспотов — никогда. Если тиран собирается совершить несправедливость, беззаконие, я всегда могу его разоружить при посредстве любовницы, исповедника или пажа. Но компания грязных тиранов не поддается ничьему влиянию. Если она не несправедлива, то по меньшей мере жестока и никогда не склонна к милости».
Это рассуждение о тирании принадлежит именно 60-м годам, могло быть написано только после разочарования Вольтера не в республиканском образе правления, но в реальной женевской олигархии, хотя тираноборцем он стал, как мы знаем, уже в «Эдипе».
К этим статьям и статье «Государство», «Правительство» примыкает статья «Свобода мысли», где Вольтер восстает против власти ошибочных воззрений, а она необходима тиранам, поддерживая их власть. «Тираны не хотят ничего иного, как того, чтобы люди, которых они поучают, были глупы». Вольтер не устает повторять: «Смейте думать сами! Не верьте тем, кто утверждает: «Свобода мысли вносит в государство беспорядок»!» Написанная в форме диалога, статья эта являет собой подлинный образец прозы Вольтера.
«Литература и литераторы» прямо направлена против Гадины и воинствующего невежества. В ней Вольтер пишет: «В то варварское время, когда французы, немцы, бретонцы, ломбардцы… не умели ни читать, ни писать, почти все школы и университеты создало духовенство, которое, не зная ничего, кроме своего арго, преподавало его всем, кто хотел учиться. Академии возникли позже. Они презирали глупость университетов, но не всегда смели учить, сопротивляясь ей, потому что существует глупость, которую почитают, принимая за нечто заслуживающее почтения.
Больше всего заслуги писателей, которые принадлежат к малому числу тех. кто думает. Но в нашем мире они изолированы, разобщены, так же как настоящие ученые, заточенные в своих кабинетах, не имеющие возможности ни приводить свои аргументы так, чтобы их услышали со скамей университетов, ни кресел в Академиях… Почти все они преследуемы. Такова участь наших несчастных профессий, потому что те, которые шагают по избитой дороге, всегда бросают камни в тех, кто зовет идти по новому пути». И в конце: «Самое большое несчастье писателя — даже не быть объектом зависти собратьев, жертвой кабалы, презрения сильных мира сего, но быть судимым дураками. Дураки заходят очень далеко, особенно когда поддаются инерции фанатизма и инерции духа мести».
Эта статья очень личностная. Вольтер сам — в каждом ее слове, может быть, даже больше, чем в других статьях, и вместе с тем это один из кирпичей здания общей системы воззрений и действий великого человека.
«Теология» даже написана от первого лица, в форме прямого повествования, и это не помешало, но помогло автору показать глубокий кризис, в который зашло богословие.
«Я знал настоящего теолога, — начинает Вольтер, — который владел восточными языками, был сведущ в старинных верованиях настолько, насколько это возможно. Брамины, халдеи, огнепоклонники, сабиняне, египтяне были ему знакомы так же, как иудеи. Он часто заглядывает в библию и в течение тридцати лет пробовал примирить евангелия, привести святых апостолов к согласию». В той же благодушной сказочной интонации перечисляется еще множество познаний теолога и стремлений пролить немного света на столько туч, прояснить то, что так запутала природа, — это было его профессией! Но к концу все эти изыскания привели лишь к тому, что он стал пренебрегать большинством своих собратий. «Чем больше он становился настоящим ученым, тем больше не доверял им, бросая вызов тем, кого знал». Благополучен конец сказки: «Пока он жил, его прощали, когда он умер, признали, что он полезно прожил жизнь». Но какая за этим благополучием стоит ирония! Ведь этот теолог полезно прожил жизнь лишь потому, что осознал бесполезность теологии.
И опять-таки здесь Вольтер не делает различия между религиями: все они одинаково бессильны распутать то, что запутала природа.
Так интересны, каждая по-своему, статьи словаря — стрелы, направленные против религии, тирании, невежества, что хотелось бы сказать обо всех статьях. Увы, это невозможно. Красноречивы уже названия: «Крещение», «Исповедь», «Божественность Иисуса», «Первородный грех». «Идол и идолопоклонство», «Пророки», «Евангелие», «Инквизиция», «Философия»…
Закончить главу о портативном «Философском словаре» мне представляется правильнее всего статьей «
