Длительная уже дружба Вольтера и кронпринца, затем короля выходила за рамки личных отношений. Согласно моде XVIII века она была публичной, более того, она была историческими явлением. Фридрих II, сам философ и поэт, во всяком случае, он пользовался такой репутацией, заинтересовался первым писателем, историком, философом Европы, еще начиная с «Карла XII» и «Английских писем». Вольтеру, в свою очередь, не просто импонировала голубая кровь ученика и младшего друга. Он верил в то, что «Северный Соломон» практически осуществит идеал просвещенного абсолютизма, и справедливо считал его одной из самых выдающихся исторических личностей века. Это и сделало их переписку с самого начала перепиской двух влюбленных. Поэтому они были при первой встрече очарованы друг другом. И много еще любовных писем и нежных разговоров последовало потом, когда Вольтер жил в Берлине и Потсдаме, особенно в первые месяцы, но и в промежутках между ссорами. Они происходили не только из-за столкновения характеров, достаточно трудных и капризных у обоих, но и из-за расхождения во взглядах. И все-таки, даже когда казалось — они поссорились навсегда, через семь лет состоялось примирение, и Вольтер — адвокат справедливости и религиозной терпимости — часто находил в Фридрихе союзника. Их корреспонденция уже не прекращалась, и одно из последних предсмертных писем Вольтера было отправлено Фридриху II.
Публичность и историческое значение взаимной заинтересованности объясняют гиперболические эпитеты, которыми они так Щедро наделяли друг друга, что, конечно, было и в духе времени. Вольтер именовал Фридриха не только «Северным Соломоном», «Трояном», но и «Юлием Цезарем», «Марком Аврелием», Фридрих Вольтера — «французским Аполлоном».
Фридрих нуждался более всего в поэтических уроках Вольтера.
И тем не менее с переездом в Пруссию все обстояло не просто. Современный вольтерист Гэй, зная истинный характер отношений дяди и племянницы, называет прусского короля более серьезным соперником маркизы дю Шатле, чем мадам Дени. Вольтер приехал в Потсдам лишь 10 июля 1750 года, то есть через десять месяцев после смерти божественной Эмилии. Нужно, конечно, вычесть время, потраченное на мучительную дорогу, и все равно — отнюдь не сразу.
Поначалу задержку можно объяснить тем, что он был убит, раздавлен горем от понесенной утраты. Хотя порядок в парижском доме на улице Траверзьер, где поселились они с мадам Дени, установился быстро, Вольтер долго не мог вернуться к привычному образу жизни. Был так удручен, рассеян, прямо-таки не в себе, что ночами бродил по темным комнатам и звал Эмилию, словно надеясь вновь обрести ее живой. Душевные страдания еще больше подкосили его здоровье. Он избегал общества, первое время принимая лишь самых близких: племянника, аббата Миньо, своего нотариуса Далелена, старых друзей, герцога де Ришелье, графа д’Аржанталя.
Но помогли ему вернуться к жизни скорее враги. Друзья лишь сумели воспользоваться их кознями. Зная страсть Вольтера к театру, Ришелье и д’Аржанталь старались пробудить ее, чтобы отвлечь друга от грустных мыслей. Им это удалось, потому что два главных его соперника на сцене, Пирон и Кребийон, радуясь отчаянию и апатии Вольтера, пытались ниспровергнуть славу первого драматурга Франции и Европы. Подстрекаемый друзьями, да и сама его натура была не такова, чтобы, предаваясь горю, долго бездействовать, он начал сопротивляться врагам — и, таким образом, вернулся к жизни.
Прежде всего захотел сразить Кребийона на территории противника. Из Люневиля Вольтер привез две новые трагедии: «Спасенный Рим» и «Орест». Первая должна была перешибить успех «Катилины» Кребийона, вторая — его же «Электры».
Дух Вольтера после возвращения в Париж поддержало уже то, что были поставлены многострадальная «Семирамида» и комедия «Нанина». Последняя, мы знаем, продолжает идти и сейчас на сцене Комеди франсез.
Премьера «Ореста» в январе 1750-го (по одной версии — 8-го, по другой — 12-го) из-за происков Кребийона вызвала шумный скандал, свист, крики. Автор не сдался, внес в трагедию кое-какие поправки, на последующие представления привел своих клакеров. До нас дошел даже слух, что на одном из спектаклей Вольтер из ложи потребовал от публики аплодисментов.
Однако прежнего положения на французском театре вернуть ему не удалось. Не помогло и то, что в придворном возобновлении его старой трагедии роль Альзиры играла сама маркиза де Помпадур.
Плохо было еще высокомерие, с которым тогда относились к нему актеры Театра франсез (и так называли Комеди франсез), пренебрегая его режиссерскими советами, не то что прежде. Это и побудило Вольтера создать на улице Траверзьер свой домашний театр.
Само по себе это не было бы новшеством. Но в своем парижском театре Вольтер не повторил ни домашних театров в замках вельмож, ни даже сцены на сирейском чердаке. Его новая затея оказалась своего рода гибридом.
Тогда, как и прежде, в Париже было несколько драматических любительских кружков третьего сословия. Один из них дал в свое время театру Адриенну Лекуврер.
