Яна в труху переебывает пробным дрифтом. Его разбирает по косточкам, дергает средневековой дыбой; ему кажется, то, что рядом с ним стоит, проводами примотанное, болью распятое, — не человек, а сгусток ярости, отчаяния и злобы. Его выжигает изнутри; кости плавятся, вытекает мозг из глазниц.
Идеальная совместимость, которая их убивает на мгновение. А в следующее Ян рождается заново и чувствует, что мог бы разодрать любого монстра голыми руками, — эйфория бьет в голову, оглушает.
— Наверное, страшно быть тобой, — шепчет он, когда ловит взгляд Войцека.
— Привыкай, рейнджер. Первый раз всегда больно.
Он хочет разбить ему лицо или выпить с ним. Правильность в Яне шепчет, змеей шипит бежать и спасаться, броситься прямо сейчас прочь из просторной кабины «Инквизитора»; вырвать с кровью стальной позвоночник, разворотить костюм, эти недолаты рыцаря из глупой сказки. Он остается. Ведет огромного зверя, управляет тоннами металла, и тот, другой, Влад Войцек, который выжигает мозги любому рейнджеру, растворяется в мыслях, прорастает в каждой клетке, и его уже не выжить, не выжечь ничем.
Маршал Войцек долго спорит, но ее брат творит лишь то, что хочет. Ее брат желает оказаться в ходячем гробу именно с рейнджером Зарницким.
3.
— Вы близнецы, вы должны быть идеально дрифт-совместимы, — говорит Ян, с интересом следя за Карой. — Вы рождены для этого. Вы — одно.
Она не настаивает на субординации, может вломить какому-нибудь зарвавшемуся рейнджеру своими руками, с голодной усмешкой ссадить костяшки. Они тут все сходят с ума, съезжают постепенно, потому что невозможно остаться в сознании, когда рядом колыхается угроза всему человечеству, когда ты привыкаешь к огромным монстрам, что лезут из глубин. Но Ян не может теперь по-старому глядеть на маршала; он знает ее по дрифту, помнит отчетливо и цветасто, как она в детстве гоняла дворовых мальчишек. Он знает ее наизусть. Столько же, сколько ее брат, и это как-то неправильно, тяжело.
— Идеальный дрифт, — ухмыляется Кара. — Когда слишком хорошо, тоже неправильно. Представь, что есть шкала измерений совместимости, заканчивающаяся на сотне; у нас — двести. Мы разъебываем машину. Ничего не получается.
Она Яну нравится, и он думает, дело ли в родственных привязанностях безумного Влада, для которого нет ничего святого, кроме сестры, или в его уважении к этой тонкой, хлесткой женщине, что упрямо тащит на себе весь Шаттердом.
— Я знаю, ты привык терять напарников, — вдруг говорит Кара, надвигаясь близко-близко. Глаза у нее горящие, как у монстров из глубины, и она тоже — чудовище, каких поискать. В онемении Ян думает, что у Влада взгляд такой же, невыносимый. — Моего брата не смей оставить, рейнджер, если что с ним случится, я тебя уничтожу, и участь сожранных кайдзю покажется тебе куда как завиднее. Пока ты трахаешься с ним в мозг, он твоя ответственность.
У него нет сил обижаться. Еще не утихший дрифт колется в груди, и Ян знает: Кара всего лишь хочет защитить своего непокорного брата.
4.
Ему теперь кажется — он никогда раньше не ходил в дрифт. Закрылся после первой потери, ошарашенный тем, как неожиданно оборвалась связь, оставив его в пустоте. Подсовывал напарникам-однодневкам какие-то невинные, ничего не значащие воспоминания. Поверхностные, невзрачные. Это все ненастоящее. Это не он.
Настоящее — это боль. Они с Владом мучают друг друга, распахивая души пошире. Видят, чувствуют, ощущают. Ян заново переживает тяжелые удары отца, обидные, подлые, но в этот раз он опирается на Влада, старается выровняться, не потеряться в пестрящих воспоминаниях. Войцек отвоевывает его душу кусками, он словно старается прожить это все, на своей шкуре перенести, иначе они бы оба были неполными, калечными.
Дрифт — это когда мысли общие. Ян знает, что безумеет. Нельзя так упиваться связью, задыхаясь от восторга, но ему все равно, потому что обжигающий Влад Войцек оказывается везде: в его мыслях, под его плечом, когда после очередной битвы потряхивает, в его койке, жадный и кусачий, а потом — ласковый, как кот, когда Ян по-детски вжимается губами в его колючий висок; он просто — рядом. Ян разучивается дышать один и ненадолго вспоминает, что такое жизнь. Быть с кем-то в связке.
5.
Парные клинки сверкают разрядами, электрически жужжат, взвизгивают. За спинами — перемигивающийся огнями город и испуганные люди, впереди — монстр, кара Господня, нелепая поделка из их худших кошмаров. Когда дрифт, нет своего, все — общее. Спаянная решимость двигает их навстречу костлявой.
Когда тварь втыкает им налобный рог в грудь, у обоих на пару мгновений отказывает сердце. Металл скрежещет и рвется, как тонкая ткань, вокруг сыплются искры, опадают на пол; трясет, механизм не отзывается, как ни царапайся и не бейся. Влад хохочет истерически, повисая на проводах, горланит цитаты из Апокалипсиса, встречая его с распростертыми объятиями.
Мы умрем?
Мысль пробегает между ними быстрой мышью.
Да. Спасибо.
Господи, чья она.
