Она была совсем девочка, тонкая, юная, но Катарину это не обманывало. Переметнувшись, она быстро заняла место в плетеном стуле напротив Евы, жадно ловя ее пристальный взгляд. Старый, древний. Что-то, что заставляло волосы на загривке встать дыбом.
— Хорошо выглядишь, — улыбнулась Катарина. — Я скучала.
Они расстались на несколько десятилетий. За которые Ева, похоже, успела умереть и переродиться, найдя себе новое тело. Конечно, за ними тащился след из преступлений, и Еве нужно было как-то освободиться и оторваться, и она не смогла просто найти себе тихий угол — Катарина научила ее этому, воспитала в ней жажду свободы, и теперь у Евы не получалось долго оставаться на месте.
Подозвав официанта, Катарина попросила кофе с карамелью. Призадумавшись, Ева взяла то же, и Катарина мимолетно улыбнулась: всегда было так, подруга повторяла за ней, не только доверяя ее вкусу, но и не отваживаясь принимать такие решения — все-таки в некоторых мелочах она была неисправима. Хорошая жена — вот что Господь хотел из нее сделать. Извратить Высший замысел — вот достойное занятие для Катарины Войцек.
— Как там твоя дочь? — как будто безынтересно спросила Ева. Знала, что эту часть своей жизни Катарина никогда не сможет с ней разделить.
— Хм, впервые за долгое время я почувствовала себя старой, — протянула Катарина, салютуя ей принесенной чашечкой кофе. — В ней нет ни капли магии, клан это подтвердил. Все эти старые перечницы повторяют мне, что я чуть ли не проклята, что я спуталась с кем-то не тем, ну, а я даже рада, что ей не придется мучиться с этой долгой жизнью, — усмехнулась она, — что она проживет ее как человек.
— Ты ее любишь? — спросила Ева.
Катарина пожала плечами. Она не до конца разобралась в тонкостях родительской любви, бывшей ей совсем в новинку. За свою долгую жизнь она даже не держала фамильяров, как многие другие магички из ее клана, избегала привязываться. Стоило хотя бы потренироваться на кошках…
Ей нравилось кафе, тут готовили вкусно и подавали лучший кофе в этом районе Праги. Здесь пока было тихо, можно отдохнуть. Шум войны до сих пор иногда слышался, особенно если забрести в пустынную улочку, прикоснуться к изнанке… Даже за десятилетие ничего не улеглось. Когда Катарина колдовала, оттоком из прошлого до нее еще доносилось ощущение, тревожившее ее. Но ради таких местечек стоило потерпеть.
— Я слышала, в университете возобновили алхимические эксперименты, — сказала Ева. — И не удивилась, когда нашла здесь твои следы. Что вы пытаетесь сотворить, неужели голема? — пошутила она и сама рассмеялась чарующим мелодичным смехом.
— Вечную жизнь, — улыбнулась Катарина беззаботно, словно речь шла о какой-то безделице, и мудрые глаза Евы мрачно прищурились. — Ну, раз уж ты не рассказываешь мне, как тебе удается прожить столько лет.
— Я одно из первых Творений. И играю по иным правилам.
Катарина вовсе не обижалась на нее за эти тайны и недомолвки.
Они шли по вечерней улице, разговаривали. И все было так хорошо, что Катарина вынуждена была признать: она ждала Еву. Сама уже пожалела, что сбежала в какой-то момент, спряталась в свою жизнь, попыталась воссоединиться с кланом, который тут же смертельно надоел ей… Она хотела, чтобы Ева появилась и освободила ее от чего-то. Как и она ее когда-то. Катарина была здесь одна, совсем одна; в ее возрасте маги уже привыкали к уединению, слишком древние для людей, оторванные от них — этими разрезами, отсекающими их от обычной жизни, были их родные и близкие, что старились и умирали на глазах… И Катарине просто нужен был друг, чтобы не потеряться в этом отчаянии.
Целуя Еву, Катарина забывала обо всем. Словно она опять была в прошлом, словно они только убили Адама и закопали его под кривым деревом, а руки у нее во влажной жирной земле… Интересно, как оно там, это дерево, стоит ли, не срубили его за столько лет? А она жива, счастлива, горит, вспыхивая и искря, снова чувствует себя молодой, сильной и красивой, и…
Ей было сладко. Ева на вкус как яблочный сидр, пьянящая, но оставляющая в сознании достаточно, чтобы чувствовать мир и помнить себя, чтобы восторгаться и восхищаться ей, превозносить ее.
Стало тихо, совсем тихо, только где-то вдалеке лаяла бездомная собака. В крохотной коморке под самой крышей, в доме Евы, было странно уютно, хотя обои слезали со стен, а половицы под босыми ногами страшно скрипели. Под окошком, приоткрытом, чтобы не задохнуться, шумели деревья. И все равно запах был дразнящий, сладковатый.
Выскользнувшая из постели Ева вернулась с открытой бутылкой мартини, и Катарина довольно оскалилась, наблюдая за ней. Густая тень гладила ее мраморную кожу; Ева торжествующе улыбалась. Приникнув, уткнулась Катарине в плечо, и они сидели молча, слушая летнюю пражскую ночь, знойную и густую, медовую.
— Я ужасная мать, — беззаботно заявила Катарина, отпивая мартини из горла и осторожно передавая еще тяжелую бутылку Еве.
