Мы прибыли на зенитную батарею. Пушки стояли на высоком утесе, откуда на десятки километров просматривались река и заволжская степь. Нам преградила дорогу девушка в краснофлотской форме. Придирчиво проверила документы. Старший лейтенант — командир батареи, похоже, единственный здесь мужчина,— четко отдал рапорт. Мы узнали, что вчера в сумерках батарея вела бой с немецкими самолетами. Бомбардировщики под прикрытием истребителей летели на малой высоте. Артиллеристы открыли огонь. Один из самолетов атаковал огневые позиции батареи, сбросил фугасные и зажигательные бомбы. Одна из зажигалок упала неподалеку от погреба боеприпасов. Вспыхнуло пламя. Разведчицы и четвертые номера забросали его землей.
— А эта бомба не взорвалась,— командир ткнул сапогом малокалиберную фугаску.
— Не трогайте! — воскликнул Миролюбов.— Я срочно пришлю минеров.
Миролюбов попросил у меня разрешения сыграть боевую тревогу. Получив «добро», отдал команду. Девушки мгновенно заняли места у пушек. Командир батареи распоряжался спокойно и быстро. Миролюбов остался доволен.
После отбоя тревоги я обошел землянки. Девушки поддерживали их в изумительной чистоте. Побеседовал с зенитчицами. Порядок на батарее, настроение людей мне понравились.
Лет пятнадцать спустя мне довелось присутствовать на партийном собрании учителей одной из московских школ. В перерыве ко мне кинулась миловидная женщина.
— Товарищ член Военного совета!
Оказалось, это бывшая зенитчица.
— Помните, наша батарея стояла на утесе Степана Разина...
Я улыбнулся. Почти все наши зенитчики были твердо убеждены, что их батарея стоит на воспетом в песне утесе, и очень гордились этим.
Елизавета Григорьевна Блехер после войны окончила филологический факультет МГУ, сейчас преподает литературу. Коммунистка, член партийного бюро, пользуется большим уважением.
На флотилии служило немало девушек. Зарекомендовали они себя с самой лучшей стороны. Из девушек-краснофлотцев состояли многие из тех двухсот взводов противовоздушной обороны, которые сопровождали караваны, а подчас и отдельные суда с ценными грузами. Эти взводы, вооруженные легкими зенитными пушками и крупнокалиберными пулеметами, садились на суда в низовьях реки и шли с ними до места назначения, где сразу же пересаживались на караваны, спускавшиеся вниз по реке. Служба у них была беспокойная и трудная, но девушки никогда не унывали. Волжские капитаны, быстро оценившие значение противовоздушной обороны своих судов, конечно, требовали, чтобы к ним присылали самых надежных, самых проверенных бойцов. На девчат сначала поглядывали с недоверием.
Но в первых же боях от этого недоверия и следа не оставалось.
Капитан парохода «Гражданин» (ныне «Полководец Суворов») Дмитрий Васильевич Глебов, прославившийся своим мужеством в дни Сталинградской битвы, сказал как-то:
— Я беру девчачий взвод. Боевой народ! В прошлом походе, когда самолет на нас пикировал, все попрятались кто куда, а девчата спокойно работали у пушки. А одна — ну ребенок совсем,— вцепилась в пулемет, стреляет, стреляет. У фашиста нервы сдали — отвернул, бросил бомбы как попало... Давайте мне ваших девчат, на них можно положиться.
А комсомолка Антонина Куприянова со своими подружками пришла к командующему флотилией и заявила:
— Доверьте нам корабль.
Пантелеев стал отговаривать: не женское это дело. А девчата стояли на своем и добились — дали им дряхленький катер. Подруги сами отремонтировали его и вывели на просторы Волги. Командовала им старшина 2-й статьи Антонина Емельяновна Куприянова. Тральщик успешно выполнял задания, за лето уничтожил несколько мин. Весь экипаж был удостоен правительственных наград.
Сотни девушек работали на наблюдательных постах.
Поздней ночью мы были уже на другой батарее. Зенитчики сидели у пушек в полной боевой готовности.
— Что, было оповещение? — спросил Миролюбов у молодого командира.
— Нет. Но мы знаем, что фашисты часто появляются как раз на рассвете.
Я прошел к дальномеру. Матрос, не разглядев в предутренних сумерках, кто к нему подходит, довольно бесцеремонно шикнул на меня:
— Тише!
Я застываю в неподвижности. А матрос уже докладывает:
— Товарищ командир, слышу шум самолета!
Я напрягаю слух. Тихо шелестит листва рощицы, спускающейся к реке, плещет вода.
— А вы не ошиблись? — спрашиваю матроса.
— Нет.
Он прильнул глазами к окуляру дальномера. Докладывает:
— «Юнкерс восемьдесят восемь», азимут двести семьдесят, дистанция семь тысяч.
Теперь и я слышу далекий прерывистый гул. Вглядываюсь в светлеющее небо. В глубине его поблескивает серебряная точка.
— Эх, высоко, сукин сын, забрался, а то бы мы его угостили,— с сожалением говорит командир батареи. — Ничего, армейские посты ВНОС уже следят за ним. Истребители перехватят.
Несколько дней назад батарея сбила фашистский самолет. Он упал недалеко отсюда, взорвавшись на своих бомбах.
Разглядываю матроса-наблюдателя. Худенький юноша смутился:
— Простите, товарищ капитан первого ранга...
— Все правильно. Я же чуть не помешал тебе. А слух у тебя изумительный.
— Тренировка...
Наблюдателя звали Юрковским.
— Комсомолец?