Вопль кошки [litres] полностью

Я выдергиваю нож из пола. Я сильная, я быстрая, и сейчас мне нужно действовать, чтобы он никогда не причинил Джеффри вреда.

– Пошел ты в жопу, – говорю я.

Он резко бьет ножом. Я блокирую своим. Он отпрыгивает, потом снова шагает вперед, бьет сбоку. Снова блокирую. В его руках гигантский кухонный нож двигается быстрее и плавнее, чем полагается гигантскому кухонному ножу, но стоит попытаться – и у меня получается орудовать своим с такой же легкостью.

Свет в комнате тускнеет. Тела вдоль стен исчезают. Мы размахиваем ножами с такой скоростью, что в темноте они превращаются в кляксы, не подчиняются законам физики. Звон стали о сталь разносится эхом. Я атакую, целясь ему в ноги. Хронос слишком проворен. Лазер теперь управляет не медлительным, неповоротливым Марком.

Руки уже болят. Они все в крови. У меня нет пальца, а ладонь рассечена. Только когда я вспоминаю об этом, рукоятка ножа выскальзывает, и следующий удар выбивает его у меня из рук. Хронос поворачивает нож и плашмя бьет им мне по голове. Комната расплывается, я врезаюсь в стену и скатываюсь вниз по темной груде тел.

– Живи пока, – говорит Хронос. – Хочу, чтоб ты увидела мою победу.

Он бежит к лестнице.

Голова кружится, но я заставляю себя подняться и рвануть за ним.

С Джеффри что-то случится.

Тем летом с Джеффри что-то случилось.

Теперь мы одиннадцатиклассники.

То есть технически – ничего особенного не произошло. Мальчики растут дольше девочек, и все такое. Но однажды я взглянула на него и бац – лицо совсем другое. Его лицо, только наконец-то созревшее. Закончился процесс перестройки, начатый в девятом классе.

Брови-медогусеницы больше не медогусеницы. Теперь они вписывались в лицо, и вместо русых гусениц над глазами у него были две строгие полочки, на которых покоились все его эмоции. Он был непоколебимой стальной стеной, а эти брови – первой линией обороны. Даже Джейк со своими ярко-зелеными глазами, спортивным загаром и улыбкой с ямочками не мог с ним сравниться.

В первый день учебного года я стояла с Джеффри у его шкафчика и наблюдала, как он заучивает комбинацию. Рядом с ним у меня по шее не бегали болезненные мурашки всякий раз, когда мимо проходил кто-нибудь из выпускного класса. Джеффри одними губами повторял цифры, крутя циферблат. Нахмурился, когда засов не поднялся и не открыл дверцу. Попробовал еще раз.

– Ты что-то принимал? – спросила я.

Он скосил на меня взгляд:

– Что?

– Ты принимал что-то? Или укол сделал? Тебя сумасшедший ученый пристегнул к столу и прооперировал?

Он рассмеялся:

– Ты о чем?

– Об этом. – Я рукой обвела его с ног до головы. – Когда это произошло и почему меня не поставили в известность?

Он окончательно бросил борьбу со шкафчиком.

– Ладно, теперь ты меня пугаешь, – сказал он. – Поясни.

– Смотрелся в зеркало сегодня? – спросил я.

– Смотрелся.

– Тогда скажи мне, кто-то похитил моего лучшего друга и подменил его на этого симпатяжку?

– Симпатяжку? – Джеффри скривился. Затем на его лице появилась улыбка, а в уголках глаз – морщинки. Он поднял подбородок и выпятил грудь. – Ты думаешь, я симпатичный?

– Я такого не говорила.

– Ты считаешь, что я симпатичный.

– Я не…

– Ты считаешь, что я симпатичный.

– Нет…

– Ты считаешь, что я симпатичный.

– Джеффри, Богом клянусь…

Он нежно щелкнул меня по носу.

– Теперь мы с тобой вместе симпатяжки, – сказал он.

Я покраснела:

– Чего?

– Прости, наверное, надо было раньше сказать.

Я замялась. Он сказал это, чтобы мне не стало неловко? Потому что старался быть хорошим другом? Мы подтруниваем или это серьезно?

– Кот, – сказал он, – ты беспокоишься.

– Нет.

– Я знаю, какое у тебя лицо, когда ты беспокоишься.

– И что?

– Мне никто никогда не говорил, что я симпатичный, – сказал он. – Мне это приятно, понимаешь?

– Не надо мне то же самое говорить, просто чтобы не обделять вниманием. Со мной все в порядке.

– Я не поэтому сказал.

– Тогда зачем?

– Просто… я правда так думаю.

– Боже, да не надо врать.

– Кот, перестань, будет неловко же.

– В каком смысле неловко?

– Кот.

– В каком смысле неловко?

Он закрыл лицо руками и застонал.

– Не хочу сейчас это обсуждать, – сказал он. – Не посреди коридора.

Мне нужно было узнать. Если дать Джеффри выкрутиться, я так и не узнаю, о чем он говорил. Он никогда больше не поднимет эту тему.

– А где тогда? – спросила я. – В обеденный перерыв в художественной кладовке никого нет. Подойдет? Там объяснишь мне, почему неловко?

Он посмотрел на меня сквозь пальцы:

– Ты настолько сильно хочешь знать?

– Судя по тому, как ты себя ведешь, – да, хочу.

Я изображала невозмутимость и прижимала ладони к бедрам, чтобы джинсы впитали с них пот.

– Ладно, – сказал он. – Расскажу за обедом. Только перестань так на меня пялиться.

Я перестала так на него пялиться.

Первые четыре урока прошли даже медленнее, чем я себе представляла. После прошлогодней хрени с картиной почти все учителя меня знали, и, похоже, их не удивляло, что я не особо активничаю. Я пыталась нарисовать на полях тетради завиток волос Джеффри, но у меня ничего не выходило.

После звонка на обед Джеффри ждал меня возле кафетерия.