Мысли начинали путаться. Он прерывисто вздохнул, как сквозь слой ваты слыша собственный сдавленный стон. Больно, почему же так больно… Он читал, что замерзающие люди перестают чувствовать холод. Почему с ним не так? Не человек? Или просто в Аду это не работает? Он беспомощно всхлипнул. Боль не становилась слабее — кажется, наоборот, вгрызалась в саму его эфирную сущность ещё безжалостнее. Только дрожь медленно сходила на нет — и это, почему-то, причиняло ещё большие страдания. Словно прокатывающиеся по телу судороги не пускали убивающий холод в глубину его существа, сохраняли какие-то жалкие капли тепла…
Азирафаэль закусил губу. И, не в состоянии разобрать уже, что говорит Кроули, из последних сил запрокинул голову, подставляя горло и мысленно умоляя его поторопиться. Что угодно, как угодно — только быстрее… Никакой яд не сможет мучить сильнее, чем этот безжалостный, невыносимо холодный лёд.
Он ощутил, как шевельнулся змей, буквально стекая с его шеи. Кожу резануло ещё большим холодом, и он против воли сдавленно заскулил, злясь на себя за слабость и одновременно замирая от жалости при мысли о том, что предстоит сделать сейчас Кроули. Но ведь это — не убийство, ведь нет? Ему приходилось погружать в сон раненых рыцарей, которых ему запрещено было спасать… Кроули сейчас делает то же самое. Только вместо ангельской Благодати — змеиный яд.
…Азирафаэль помнил, как корчился и вопил укушенный Кроули демон. И не боялся уже даже новых мучений. Хуже уже быть не может.
…Но вдруг запоздало, на один краткий на миг испугался: закричать, показать свою боль. Нет-нет-нет! Кроули знает, конечно, знает сам, как убивает его яд… Но… неважно. Только не так, это будет подлость, просто подлость — заставить Кроули мучиться виной ещё и за это. Вряд ли будет слишком уж сложно перетерпеть…
Тем более что — с облегчением осознавал он — долго терпеть не придётся.
Он ощутил, как шеи осторожно коснулось что-то твёрдое, прохладное. Короткий едва заметный укол — нет, два укола, слившихся в один. Он вздохнул прерывисто, невольно сжимаясь в ожидании пытки. Попытался улыбнуться, хотя не был уверен, что это получается. Попытался не…
…А потом от места укуса заструилось, стремительно растекаясь по всему телу, спасительное тепло. И там, куда приходила эта мягкая настойчивая волна, выкручивающая нервы агония стремительно гасла, без боя уступая место блаженному чувству покоя и безмятежности. Ангел непроизвольно коротко вздохнул, на миг испуганный неожиданным облегчением больше, чем ожидаемой мукой. Дёрнулся, пытаясь открыть глаза…
Бесполезно. Из него вдруг словно выдернули все кости.
Резко, без предупреждения закружилась голова. Казалось, что растаявшая боль забрала с собой что-то ещё, что-то, что делало его физическую оболочку тяжёлой, болезненно ощущающей давление Ада. Ангела буквально захлестнула волна странной эйфории. Тело конвульсивно задёргалось: мышцы, одеревеневшие от холода, вдруг ожили, беспорядочно сокращаясь и расслабляясь. Он смутно осознал, что должен испытывать боль… Но не чувствовал даже малейшего дискомфорта. Словно со стороны, услышал собственный облегчённый, едва слышный стон. И со слабым удивлением понял, что сведённые судорогой голосовые связки вновь расслабились, освобождаясь от оков цепенящей муки.
Боль вытекла прочь, ушла окончательно вместе с холодом и страхом. Всё ушло, кроме всепоглощающего чувства расслабленной неги и умиротворения. Он ощутил короткий, на удивление глухой укол вины, смешанной с удивлением: Кроули все-таки сумел избавить его от последних страданий. А сам…
…Но он уже ничем не мог помочь своему лучшему — и, если подумать, единственному — другу.
Только — последний раз взмолиться к Создательнице, прося у неё лёгкой смерти для Кроули.
Судороги прекратились так же резко, как и начались. Азирафаэль ощутил, как полностью расслабились все мышцы. На миг ощутил лёгкую дурноту в животе… а потом и она угасла, подчиняясь растекающемуся по каждому атому физического тела жару. И ангел с благодарностью осознал, что Кроули сумел достать до его внутренней сущности тоже: он больше не ощущал Скверны. Не слышал давящего шёпота Преисподней. Их больше не было. Только дурманящее, ласковое ощущение всеобъемлющего покоя и буквально пронизывающих его лучей заботы и любви. Он почти видел их цвет — солнечно-золотой, горячий, но не обжигающий. Свет первых дней Творения, дней, когда ещё не было боли, не создана была гордыня… Свет давно ушедшей эпохи, когда Любовь была их сущностью, воздухом и пищей.
Последний подарок Кроули, не умеющего, не способного быть демоном. Та самая «крупица добра», которая, как Азирафаэль осознавал сейчас, была совсем не крупицей.
Ему казалось, он чувствовал тепло собственных, непроизвольно текущих слёз. Кажется, они больше не замерзали колючими льдинками. Или это он сам уже не замечал их холода.
