Мельком взглянул на Алису. Сытый желудок велел ей спать, и она попыталась свернуться клубком, насколько позволяли раны. А спящую можно было разглядывать без стеснений.
Изящные крепкие ножки выглядывали из-под плаща, рисуя в воображении Блэквелла интригующее продолжение. Только вот брать накатом её не хотелось — уж больно измотали её близ вулкана Моро. Отогреть, отмыть, накормить и приручить — короткий список в блокноте Герцога появился в миг, вот только он задумался над последовательностью. А потом строчки понеслось дальше, дальше… Алиса мерно дышала во сне, а он смотрел и писал, пока плавное снижение ортоптера не возвестило о прибытии.
Когда они подобрались к северу, Франческо громко захрапел, и Алиса зашевелилась. Костеря слугу за храп, Блэквелл захлопнул блокнот и хотел было пнуть нерадивого толстяка, но его отвлекла от задуманного реакция рабыни на пейзаж за окном. Она прилипла к стеклу, будто ребёнок, взирая с неприкрытым восторгом — истинно детским. Сдержанность и притворство испрялись, а на смену и пришёл любопытный блеск в глазах.
— Что видишь? — хрипло спросил Блэквелл, но рабыня не спешила отвечать, опаляя стекло дыханием.
В окнах показалась заснеженная горная гряда, а затем лес и далёкое море. Всё это великолепие соединялось в одной точке:
— Магию. — прошептала она заворожено, — Чудо, — и с этим словом повернулась к Хозяину, будто делясь своим восторгом.
— Мы дома. Это Мордвин. — на выдохе произнёс Блэквелл с любовью глядя на дом.
Девушка прислонилась лбом к окну и всё смотрела и смотрела на приближающийся замок, пока его контуры не вырисовались чётче. И вдруг она неожиданно выругалась:
— Твою мать! Мать твою! — и зажала рот руками, а Блэквелл невольно улыбнулся.
Я привыкла к сюрпризам, но всему есть предел. Мир магии — ладно, огромные псы — сносно, рабовладельческий строй — ну ещё куда не шло. Но жутко, когда снятся не самые радужные сны и потом сбываются. Замок чудесный — не спорю, но не хотелось бы встретить того человека на берегу. Я не разглядела его отражение, но веет от него… чем-то противоестественным. Он что-то ищет, но пока далеко от разгадки. Как и я.
И всё же замок по истине волшебный. Если остальном Сакраль часто грязный и жутковатый, то Мордвин словно в облаке чего-то чистого и светлого.
Свечи, как и камины, загораются, когда это нужно, будто наделены интеллектом, более того… здесь есть электричество, не в стандартном для моего мира понимании, оно тоже срабатывает по необходимости беспроводным путём, будто все самые бредовые фантазии Николы Тесла воплотились в жизнь! Думала, что замки — это что-то насквозь пропахшее плесенью и сыростью, что слово «уборная» на деле представляет из себя каменный вонючий пол с дырой посередине для отходов человеческого организма, и вся эта романтика в свете гаснущей свечи в компании громадной красноглазой крысы с порванным ухом. Но нет, замок Мордвин просто синоним комфорта и какого-то неземного колорита. Не видела его даже на одну десятую, но он уже мне очень нравится, я чувствую его, словно он живой. Искренне негодую, что за пределами его, такой мрак и нищета! Не люблю такие контрасты, но быть по эту сторону явно приятней, поэтому лучше не жаловаться.
Я приобрела человеческий вид, потратив целую вечность на мытьё волос, выпила наверно целый графин чистой питьевой воды, и пошла спать.
Потом принесли одежду.
И это было моё роковое знакомство с бледно-голубым рабским платьем, которое стало частью жизни в моей «Стране чудес». Оно олицетворяло мою новую роль, и как бы я его не маскировалась, рабство я никуда деть не могла, хотя старалась.
Какая безвкусица…
Такой бледно-голубой цвет не примерил бы на себя даже Добби из Гарри Поттера, находясь на самой грани отчаяния. Я вдруг осознаю, что мои рваные невольничьи тряпки с рынка Омара Халифы смотрелись куда бодрее, а, вообразив, что вообще весь гарем ходит в такой униформе, я всерьёз задумалась о плюсах наготы или о сотворении римских одежд из ветхих серых простыней с заплатками.
Чтобы не происходило вокруг, кто бы меня не покупал или же продавал, рано или поздно я всё равно останусь наедине с собой напротив зеркала или увижу своё отражение в воде и, пока мне нравится тот человек, которого я там увижу — я самодостаточна, и значит, есть шанс. Мне важно увидеть себя со стороны, увидеть, что мои глаза блестят, даже несмотря на осунувшееся лицо и обветренную кожу, я хочу видеть в отражении искрящегося жизнью человека, который не сдаётся. И сейчас я её вижу, но на ней одет затасканный мешок, в котором отказываются жить даже вши.
Так не пойдёт!
