И вот, сострадая этой семье, глава богов Шакра просит этого небожителя: «Воплотись, друг, во чрево госпожи такой-то в такой-то семье», и тот по его просьбе воплощается в этой семье. Скажем, государь, люди, стремящиеся накопить достоинств, просят монаха зайти к ним в дом, предлагая ему что-то радующее сердце; они знают, что он принесет счастье всей семье.
Вот точно так же, государь, глава богов Шакра просит такого небожителя и приводит его в подобную семью. Так зачатие обусловливается просьбой. И юный Шьяма, государь, сошел во чрево подвижницы Парики по просьбе главы богов Шакры. Юный Шьяма сам обладал достоинствами, государь; родители его были добродетельны и нравственны, просивший был могуществен – юный Шьяма родился упованиями их троих.
Представь, государь, что опытный человек высадил рассаду в хорошо вспаханную болотистую почву. Скажи, разве помешает что-нибудь росту этой рассады, если все мешающее убрано заранее?
– Нет, почтенный. Если ее не испортить, то рассада будет быстро расти, почтенный.
– Вот точно так же, государь, юный Шьяма родился упованиями тех троих, и ничто этому не мешало. Скажи, государь, случалось ли тебе слышать, чтобы обширный, богатый, благоденствующий край сгинул вместе с жителями из-за гнева провидца?
– Да, почтенный. Известно в мире, что пуща Дандака, пуща Медхья, пуща Калинга, пуща Матанга – все эти леса не всегда ими были; все эти края из-за гнева провидцев запустели[437].
– А если от их гнева богатейшие края сгинули, государь, то милость их разве ничего сделать не может?
– Может, почтенный.
– Стало быть, государь, юный Шьяма родился милостью трех могущественных сил: провидческой, божественной и достоинств, так это и запомни, государь. Три раза, государь, так было, что по просьбе главы богов Шакры боги нисходили в земную семью сыновьями. Эти трое – это юный Шьяма, великий Панада и царь Куша[438], все трое – бодхисаттвы.
Поистине прояснено зачатие, почтенный Нагасена, названо основание, осветились потемки, расчесан колтун, сокрушены наветы. Да, это так, я с этим согласен.
Почтенный Нагасена, есть изречение Блаженного: «Теперь же, Ананда, пятьсот лет сохранится истое Учение»[439]. Незадолго же до окончательного покоя Блаженный, отвечая бродячему подвижнику Субхадре, сказал: «Но эти монахи, Субхадра, жить смогут правильно, и святыми мир не оскудеет»[440]. Это окончательное слово, непреложное слово, недвусмысленное слово. Если, почтенный Нагасена, Татхагата сказал: «Теперь же, Ананда, пятьсот лет сохранится истое Учение», то ложно утверждать, что «святыми мир не оскудеет». Если Татхагата сказал, что «святыми мир не оскудеет», то ложно утверждать, будто «теперь пятьсот лет сохранится истое Учение».
Вот еще вопрос обоюдоострый, чащобы непролазнее, трудного труднее, узла завязаннее. Тебе он поставлен. Яви же в знании мощь и стремительность, словно кит[441] в океанских глубинах.
– Есть, государь, изречение Блаженного: «Теперь же, Ананда, пятьсот лет сохранится истое Учение». Незадолго же до окончательного покоя Блаженный сказал бродячему подвижнику Субхадре: «Но эти монахи, Субхадра, жить смогут правильно, и святыми мир не оскудеет». Речи Блаженного, государь, могут разниться и по своему смыслу, и по выражению. Из этих двух одно есть суждение о конце Учения, другое же определяет следование Учению, так что им одному до другого далеко. Как от земли до небосвода далеко, государь, как от преисподней до небес далеко, как от благого до неблагого далеко, как от счастья до беды далеко – так и им одному до другого далеко. Впрочем, государь, не впустую же тебе спрашивать: я расскажу тебе, в чем здесь суть. Когда Блаженный говорит: «Теперь же, Ананда, пятьсот лет сохранится истое Учение», то этим он объявляет о потере и определяет, что же осталось: «Не будь монахинь, Ананда, тысячу бы лет истое Учение сохранилось. Теперь же, Ананда, пятьсот лет сохранится истое Учение». Говорит ли Блаженный, высказываясь так, об утрате истого Учения, бранит ли он постижение?
– Нет, почтенный.
