Мы были двумя одиночками, которые нашли друг в друге временное, но выгодное дополнение. Джеки по-прежнему жил в Вороньем гнезде, на крыше, а я — в Трущобах. Наши миры соприкасались лишь на время «дел», и пока это устраивало нас обоих.
Пока в какой-то момент здоровяк вдруг не решил, что мы всё-таки друзья…
Мы сидели на плоской, прогретой за день крыше какого-то склада в Вороньем гнезде, свесив ноги над тёмной бездной переулка, и жевали мясные пирожки. Внизу, у подножия здания, гудела ночная жизнь района — крики пьяниц, скрип вывесок, доносившийся из открытых окон смех, музыка из таверн. Воздух был густым и тёплым, пах жареным луком, дёгтем и чем-то кислым.
Джеки молчал, перебирая в своих могучих пальцах серебрушки с нашей последней «делянки». Я уже собирался уходить.
— Ладно, Джек, до скорого. Найдёмся.
Я встал, и уже направился к лестнице, как он вдруг глухо произнес, не глядя на меня:
— Не зови меня так. Я Джеки.
Я остановился, повернулся и удивлённо поднял бровь.
— Эм-м-м… Ладно, не буду.
— Джек — это не моё имя. Папино.
Он замолчал снова, и тишина затянулась, став очень тяжёлой. Я не торопил здоровяка, чувствуя, что он хочет сказать что-то важное.
— У нас… у семьи… мастерская была, — наконец начал он, и его голос, обычно грубый и громкий, стал тихим и каким-то сдавленным, — В Новом Порту. У самых доков. Паруса, канаты… Всё самое лучшее! Лучшая парусина во всем Артануме, я тебе говорю! Отец… Он был мастер, настоящий! Не то, что эти жулики, которые дешёвым тряпьем торгуют. Он… — Джеки сглотнул, и его могучие плечи напряглись, — Он мог поспорить с любым капитаном, если тот плохую веревку требовал. Гордый был…
Он умолк, сжав кулаки.
— А мать… Мама всё считала. Всех этих жадных купцов и поставщиков в кулаке держала. И нас с отцом тоже, — На грубом лице Джеки промелькнула тень улыбки, быстрой, как вспышка молнии, — А я… Я в мастерской с детства лазил. Канаты эти таскал, рулоны с парусиной… Вот и вымахал таким.
Лицо Джеки вдруг исказилось. Словно его кто-то за горло схватил! Он резко отвернулся — наверное, чтобы я не увидел его глаз…
— А потом… Пожар… — просипел он, и в его голосе вдруг послышалась детская беспомощность, которую он так тщательно скрывал за своей медвежьей внешностью, — Всё сгорело. Всё… Мастерская… дом… Все, что они строили всю жизнь — всё сгорело за одну ночь.
Он сделал резкий, рваный вдох, будто ему не хватало воздуха.
— И они там… Они… — Он не смог договорить. Просто сидел, сгорбившись, огромный и вдруг бесконечно одинокий, уставившись в освещенные окна напротив.
Я молчал. Что можно было сказать? Ничего. Слова были бы пустыми и фальшивыми. Так что я просто ждал, но… Чувствовал горечь на своем языке — будто сам вдыхал дым того пожара…
Джеки резко встряхнулся, смахнул тыльной стороной ладони слёзы и обернулся ко мне. Его глаза были сухими, но в них стояла такая бездонная, звериная тоска, вперемешку со злостью, что мне стало не по себе.
— Что-то я много болтаю… Просто… Не зови меня Джеком, ладно? — его голос снова стал грубым, но теперь я понял, почему.
Эта грубость была щитом, за которым здоровяк прятал свою рану.
— Не буду, — пообещал я, и направился к лестнице.
Уже внизу, идя в сторону Трущоб по улицам Вороньего гнезда среди уличных танцовщиц, бродячих артистов с лютнями и гитарами, огнеглотателей, стражников со служебными жуками, расслабляющимися после тяжёлого дня горожанами и «теневыми», мельтешащими в толпе, я задумался.
И чем дольше думал, тем больше видел в истории Джеки дыр и нестыковок. Пожар. Случайность, или поджог? Отчего загорелась мастерская, гордящаяся качеством, где наверняка знали толк в смолах, маслах и прочей легковоспламеняющейся дряни? Такие люди как отец Джеки не роняют свечи на сухую парусину…
Да даже если и так — почему он оказался один, на улице? Куда делись друзья отца, клиенты, те самые капитаны, которые ценили его работу? Разве честный и уважаемый мастер не оставил после себя хоть кого-то, кто протянул бы руку его единственному сыну⁈ Неужели не нашлось никого, кто предложил бы Джеки кров, работу, помощь?
А земля, дом, мастерская? Участок у доков в Новом Порту? Даже если от дома и мастерской остались одни головёшки, земля-то никуда не делась. Она должна была стоить целое состояние! Ее можно было продать, отстроиться заново, начать все сначала. Почему вместо этого наследник славного рода судоремонтников болтается без гроша на крышах Вороньего гнезда и лупит морды стражникам за горсть серебра?
Вопросы клубились в голове, натыкаясь на глухую стену.
Я не сомневался, что Джеки говорит правду — врать он умел очень слабо, и я читал его, как открытую книгу. Но… Что-то он недоговаривал. Выдал мне только ту часть правды, которая болит, как открытая рана, и спрятал остальное — грязное, стыдное? Или что-то, за что, возможно, было переживать мучительнее всего?
Пройдя через заполненную народом площадь, я начал подъём на цепочку холмов, разделяющих Воронье гнездо и Трущобы.
Джеки-Джеки-Джеки…
