— Как-то само все получилось, — я развел руками. — Иначе масть не проканает[90].
— Я не об этом, — ответил Волосников. — Это к лучшему. Убийство ВВешника для вас лишний козырь в ИТЛ.
После всего Волосников подвел итоги:
— Я отправляю людей на сбор информации для подготовки дела по вашим показаниям, а вы пока отдыхайте. Но сначала вам нужно ознакомиться с содержимым пакета, присланного из Москвы лично вам.
— Давайте, — согласился я.
Волосников извлек из сейфа пакет и передал мне. На серой бумаге конверта находилась аккуратная надпись: "Передать в собственные руки. Лично". Кому, в целях секретности, разумеется, указано не было. Я сломал печати и вскрыл конверт. Внутри его был другой пакет, на котором уже имелись более точные указания: "Совершенно секретно". "Полковнику ГБ Раберу М.А." "После прочтения сжечь". Я вскрыл второй конверт и извлек из него несколько машинописных листов. Я закурил папиросу и начал внимательно вчитываться в текст моего нового задания. Не буду вас утомлять, но дело, которое мне поручили, имело три основных направления: поиск скрытых изменников Родины в лагере, организация войны между воровскими мастями. И… сбор информации о специалистах в лагерях, которые могут быть полезны при создании атомного оружия, и особенно людях, которые проявляют повышенный интерес к этой засекреченной теме…
…Я сжег в ведре свои бумаги, убедился, что от них остался один пепел и повернулся к Волосникову:
— Я закончил.
— Забыл вас спросить, Михаил Аркадьевич, в вещах у вас нет финки и часов?
— Нет, — отозвался я. — Я прекрасно знаю, что это запрещено тюремным уставом. Только спирт.
— Тогда, мы расстаемся с вами до вечера. Вот, возьмите, в камере, ознакомьтесь с этими документами. Это шифры и системы связи. Материалы по последним воровским движениям. Охрана предупреждена и вам никто не будет мешать.
Я уже собрался уходить, унося с собой папку, но Волосников не спешил вызывать конвой.
— Михаил Аркадьевич, у меня к вам вопрос…
— Да?
— Как воры отнесутся к вашему браку? По воровским понятиям, вы не имеете права иметь прописку, находиться более полутора лет на свободе, и, не считая множества других запретов, иметь семью и жениться. Вы не забыли об этом?
— Не забыл. Брак с Клавдией, конечно, оформлен на мою настоящую фамилию, но кто это сейчас проверит? — я с некоторым вызовом посмотрел на него. — Кроме того, разве мало сейчас воров, которые имеют жен? Уже не то время. Все меняется. Лет пять назад, за это бы строго спросили, а сейчас, нет.
— Надеюсь, вы сможете ответить ворам достойным образом, — с каким-то сомнением на лице произнес Волосников. — Но даже если вы назовете его фиктивным браком, вам не полностью простят нарушение воровского закона…
17 июня 1949 года. 19 часов 43 минуты по местному времени.
Управление МГБ города Читы.
Я сидел в камере и резал спички тоненьким лезвием пополам. Это нужное умение в тюрьме, особенно когда спички приходится экономить. Только спички 1949 года были не такие мелкие как в 21 веке. Толстые, аккуратные столбики с большими головками серы. Они резались легко, ровно.
Если мне не изменяет память, то про спички в это время ходила такая байка, восхваляющая мудрость Сталина и его хозяйское отношение к любому технологическому производству, которое шло в стране.
Как-то во время заседания группы Политбюро, еще до войны, Сталин решил закурить трубку. Он чиркнул спичкой и она, зашипев, погасла. Чиркнул второй — она не загорелась совсем. Он отложил свой коробок и попросил спички у Ворошилова. Но и те гореть не хотели. Сталин обратился к Берия:
— Лаврентий Павлович, пригласи ко мне завтра директора этой фабрики, хочу с ним познакомиться, понимаешь?
На следующий день директор спичечной фабрики был у товарища Сталина в кабинете.
Сталин при нем чиркнул спичкой и она, чадя, с трудом загорелась.
— Ви знаете, что это значит, товарищ? Зачем вас поставили на этот пост? Идите, до свиданья!
Директору спичечной фабрики в приемной Сталина стало плохо.
Конечно, это всего была лишь байка. Хотя такой случай действительно имел место, но он произошел в 1927 году и Берия никак не мог пригласить нерадивого директора к Иосифу Виссарионовичу, так как занял пост Наркома НКВД лишь в 1938 году.
Волосников снова вызвал меня на "допрос".
На этот раз разговор у нас был совершенно иной. Волосников сообщил, что мое дело полностью оформлено и завтра меня переведут в тюрьму города Читы. Мы с ним обговорили последние детали предстоящей операции, и он пожелал мне удачи в этом нелегком задании. Я уже подумал, что разговор закончился, но Волосников извлек из сейфа коньяк, разлил его по рюмочкам и угостил меня. Мы выпили и закурили папиросы.
— Михаил Аркадьевич, — сказал Волосников. — Я, конечно, все понимаю, ваш вояж будет труднее, чем путь Беллинсгаузена, но поймите и меня. Не подумайте ничего плохого. Знаете, что меня мучит больше всего? Любопытство!
Начало было слишком многообещающее. Но я уже приученный к ударам и переменам судьбы не пошевелил даже ногой, закинутой на бедро.
