Над трубой поднялась первая струйка дыма. На ранчо кто-то проснулся. Этан пришпорил коня и поскакал вниз по склону.
Когда все было закончено, Этан уже не чувствовал желания дожидаться Старка. Он вообще ничего не чувствовал, кроме подступающей к горлу тошноты. Возвращаться в Эль Пасо смысла не было. Бордель, конечно, остался, но теперь, со смертью Круза, он превратился в обычный бордель, а Этан так и не научился любить запах свиней.
Они перегнали небольшое стадо Старка через границу и продали в Хуаресе за полцены. Они не знали наверняка, погонится ли Старк за ними, но подозревали, что все-таки погонится.
Я так точно в этом уверен, — сказал Пек.
А я нет, — возразил Том. — Из-за какой-то шлюхи?
А как насчет тех двух сучек? — поинтересовался Хэйлоу. После того, как они побывали на ранчо Старка, Хэйлоу стал есть еще больше. Теперь его вес приближался к четырем сотням фунтов. Новая лошадь Хэйлоу, купленная в Хуаресе, уже начала хрипеть.
Том и Пек ничего на это не сказали, но оглянулись, а это уже само по себе было достаточно красноречивым ответом. Хэйлоу тоже оглянулся.
В конце концов они удостоверились, что Старк и вправду за ними гонится. Несколько раз они приезжали в какой-нибудь городишко через день-другой после того, как Старк покидал его. И Старк, и сами они петляли, вместо того, чтоб ехать по прямой.
Хватит с меня этого дерьма! — заявил Хэйлоу. — Я отправляюсь домой.
Какого хрена? — поинтересовался Пек. — Ты что, думаешь, что он тебя не отыщет в Эль Пасо?
Не в Эль Пасо. На Гавайи.
Настоящее имя Хэйлоу начиналось с «Хэелоа» и продолжалось Бог весть на какую длину.
И чего ты там забыл? — спросил Том. — Ты ж говорил, что вся твоя семья, весь город, вообще весь народ перемер от оспы.
Горы остались. Реки остались. Океан остался. Я скучаю по ним.
Они продолжали держаться вместе, пока не добрались до ла сиудад де лос Анджелес. Там Пек заявил: «Да пошло все на хрен! Если он хочет меня найти, пускай ищет меня здесь». Том остался в Сакраменто. Его дядя держал там бар и предложил Тому присматривать за шлюхами. «Я же ничего особенно плохого не сделал, — сказал Том. — Я извинюсь, Старк даст мне в морду, и на том мы разойдемся». Хэйлоу добрался с Этаном до Сан-Францисско. Он надеялся отыскать там корабль, идущий на Гавайи, но, увидев океан, передумал. Здоровяк — теперь Хэйлоу весил около пятисот фунтов и передвигался уже не верхом, а в двуконной повозке — уселся и расплакался, заслышав, как волны плещут о причал. «Слишком много могил там осталось», — сказал он.
Этан тоже остался в Сан-Францисско. Но однажды, направляясь в бар, он услышал уличного проповедника. «Я пришел призвать не праведников, — сказал проповедник, — но грешников к покаянию». Кто-то сказал «аминь». Невидимые тиски, сжимавшие сердце Этана, внезапно разжались. Он упал на колени и расплакался. Тем же вечером он переступил порог миссии Света Истинного слова пророков Господа нашего Иисуса Христа. Месяц спустя новый миссионер Джеймс Боханнон уже плыл в Японию.
Этан взял новое имя потому, что чувствовал себя переродившимся до полной неузнаваемости. Но истинное перерождение произошло лишь после того, как он вместе с дюжиной других миссионеров добрался в деревню Кобаяси в провинции Ямакава, где им надлежало создать новую миссию. В день их прибытия в тех краях вспыхнула эпидемия холеры. Через месяц из всех миссионеров в живых остался один лишь Этан. Среди крестьян тоже было много умерших, и местные жители винили во всем заезжих чужаков. Этан выжил лишь благодаря тому, что старик-настоятель монастыря Мусиндо, Дзенгэн, забрал его в монастырь и выходил. Должно быть, настоятель пользовался в этих краях определенным авторитетом; отношение крестьян к Этану изменилось. Они начали приносить ему еду, менять одежду, мыть его. Особенно часто его навещали дети; им было интересно лишний раз взглянуть на Этана — ведь они никогда прежде не видели ни единого чужеземца.
Как-то так случилось, что пока Этан валялся в бреду, барьеры рухнули. Когда жар спал, Этан обнаружил, что понимает многое из того, что говорят дети, и сам может произнести несколько слов. К тому времени, когда он начал подниматься на ноги, он уже мало-помалу беседовал с Дзенгэном.
Однажды Дзенгэн спросил его:
Каким было твое лицо до того, как родились твои родители?
Этан уже готов был сказать Дзенгэну, что никогда не знал своих родителей, но внезапно все обыденные понятия потеряли смысл.
С тех пор Джимбо стал носить вместо костюма христианского миссионера рясу буддийского монаха. Это было скорее данью уважения Дзенгэну. Одежды подобны именам. Они ничего не значат.
Джимбо был прежде Джеймсом Боханноном и Этаном Крузом, и до сих пор оставался ими. И в то же время он ими больше не был.
Джимбо не стал рассказывать все это Гэндзи. Он уже было совсем собрался рассказать, но тут князь улыбнулся и спросил:
В самом деле? Тебе и вправду удалось убежать от себя? Тогда ты, должно быть, разделил просветление с самим Буддой Гаутамой!
