Из дневника Казимежа Бжоста
Стояла золотистая послеобеденная пора. Ржавое, приглушенное осенней дымкой солнце пускало солнечные зайчики сквозь густые заросли неподвижных деревьев. В ореоле лучей купались верхушки кипарисов, упивались грустью заката кладбищенские липы. Нервные листья осины, белоствольных берез, охваченные алым приливом, дрожали в потаенном шелесте, щедрые на милость. Тихое кладбище полнилось вечерними предчувствиями. Опутанные пряжей бабьего лета кресты раскрывали свои объятья — указатели смерти. Мраморные надгробия, стройные стелы, украшенные венками, обвеваемые волной лент, отбрасывали вдаль тенистые контуры, а когда изображение залегало и простиралось черным клином, они склонялись над ним, изумленные, с тоской о себе и своей участи. Омытые кровавым пламенем урны, погребальные слезницы погружали в мирскую славу[1] успенный прах — содержимое их вместилищ; отдавались запоздалым поцелуям солнца могильные девы, холодные, безупречные, хранимые от зноя, бесплодные — в осенней нежности…
Бессильный ветерок, который прокрадывался оттуда, через ворота, играл в черных, развевающихся траурных перевязях: скорбная забава кладбищенских часов…
Где-то на уже давно отцветшей, омертвелой ветви жасмина пташка щебетала песенку — маленькая бедная пташка. Как вдруг, испуганная, она смолкла; со стороны калитки двигалась похоронная процессия и, напевая, исчезала там вверху, где так много тополей. Salve Regina[2]…
Я шел вдоль тенистой, насаженной в два ряда кленовой аллеи. Надо мной потемневшая небесная лазурь, под ногами желтый песок. Шел я спокойный, в осеннем хороводе листьев, которые с шелестом ниспадали по мне на землю. Схватил один из них мимоходом, пока он не упал увядший, и положил его на ладонь; а он, испещренный кирпичным румянцем, изогнулся дугой в пароксизме боли и прилип концами к моим пальцам. Я бросил больной лист на волю ветра: он закружился вихрем, покачнулся пьяный и скользнул среди прочих на размякшую почву…
Я устремил взгляд кверху, где вдалеке сходились параллельные ряды, и опустил глаза; там склонившееся солнце запирало на засов из чистого золота раскрытые створки. Поэтому я поклонился прекрасному привратнику, ибо он был светел и лучезарен, и свернул на одинокую тропинку. Отсюда уже недалеко. Там, за той колонной из пирита, что строго возносится, находится Ее могила. Иду туда. На могилу моей Марты.
Моей… До чего же странно это звучит? Никогда моей не была и никогда не будет. Я не знал этой женщины при жизни, так как она была женой другого. А все-таки я считаю ее своей. Теперь уже нас связывают такие крепкие узы, что никто не в силах их разорвать…
Я уселся на скамье напротив могильной плиты в щедротах солнца. Над моей почтительно непокрытой головой повеял холодный воздух, и я почувствовал у виска прикосновение как будто крыла. Какая-то птица, покидая это место, на лету неосмотрительно зацепила меня. Быть может, она восседала на верхушке ее надгробной стелы, купаясь в золоте заката? Не знаю. Я видел лишь ее черную тень, в то время как она быстро двигалась над землей.
Странная птица! Всякий раз, как захожу сюда, она всегда откуда-то поблизости улетает. До сих пор я отчетливо не видел ее ни разу; словно она от меня скрывается. Как особый страж! Порой я думаю, что она просиживает над могилой неустанно днем и ночью, оберегая покойницу; лишь мое присутствие вынуждает ее сниматься с траурного поста. Но заметил я это лишь с определенного момента времени; она появилась каких-то три недели тому назад, то есть после одного из моих снов, которые мне теперь снятся так часто. Когда на следующий день я посетил могилу, она прошелестела надо мной в первый раз. С тех пор она постоянно улетает при моем приходе. Очевидно, моя особа претит ей, поэтому она меня избегает. Я вызываю у нее антипатию. Птицы иногда обнаруживают поразительную идиосинкразию. Возможно, эта могила оказывает на нее, как и на меня, какое-то магнетическое воздействие и по этой причине она охотно здесь просиживает до тех пор, пока не появлюсь я, чтобы согнать ее с облюбованного места.
Ведь это воистину удивительный уголок. Со всех сторон поросший густыми зарослями жасмина, окруженный живой изгородью из роз, он кажется храмом кладбищенской меланхолии. Сейчас уже осень — розы не цветут, жасмин не разливает вокруг сладостного аромата, лишь ряд кипарисов оттуда, со стороны тропинки, качаясь на ветру, придает этому месту печальное очарование. Но в июле, когда я впервые здесь оказался — пурпуром отливали кусты роз, опьянял жасмин; тогда и калина, та, что растет на краю у склона, а теперь помахивает печальной ветвью, склонялась над могилой в улыбке алых ягод; и черемуха, хотя уже и отцветшая, раскидывала здесь на карнизе зеленую листву, согнутую под порывами ветра…
