Абсолютная, всепоглощающая злоба.
Тьма окутала меня с ног до головы, а потом взорвалась, разметав ошметки полозов во все стороны. Оставшиеся в живых существа отпрянули от моей разрастающейся тени. Они устремились к своему слабо шевелящемуся защитнику. «Осьминог» из последних сил держался за колонну двумя щупальцами. Два его уцелевших глаза слепо шарили по округе. Он силился поднять и другие обгоревшие конечности, но те лишь слабо подрагивали.
Полозы собрались внизу и застрекотали. «Осьминог» отцепился от колонны и упал на их спины. Он надеялся, что его спасут. Унесут отсюда, подальше от меня.
Но он заблуждался.
Ничто не спасет полозов от гнева Чернобога.
Я вскинул руки над головой, и в них тут же появился пылающий черным пламенем клинок. Возвышающийся за моей спиной сотканный из тени колосс сделал то же самое. Мы с Чернобогом ударили одновременно. Его меч сокрушил сразу две колонны, превратив «Осьминога» и его полозов в кровавое месиво. Стены древнего коллектора задрожали…
Но страж подземелья все еще дышал! Даже лишившись половины тела, он пытался сбежать. Я настиг его у одного из тоннелей. Падающие сверху обломки камней грозили размозжить наши головы, но меня это не заботило. Тенью смерти я навис над искалеченным врагом и придавил ногой одно из его щупалец.
— Тебе конец. — Мой голос утонул в гвалте камнепада, но тварь меня услышала.
— Шенграв этого не забудет! — угрожающе прострекотало существо.
— Твой шенграв будет следующим, — ответил я, поднимая меч.
Два глаза «осьминога» расширились и, за миг до его смерти, в них отразился страх. Почти человеческий: липкий, мерзкий, гнетущий. Клинок опустился, разрубив уродливую башку на две части…
…и потолок старого коллектора обрушился на меня.
Кап…
Кап…
Кап…
Мокрые капли падали на мое лицо, обжигая кожу холодом. Я хотел стереть их, но тело не слушалось. Даже веки удалось разлепить с превеликим трудом. Несмотря на открытые глаза, вокруг по-прежнему стоял кромешный мрак.
Я хотел позвать на помощь, но с губ сорвался только тихий стон.
— Тихо, не говори ничего, — прозвучал над ухом ласковый и знакомый голос, — засыпай.
Глаза закрылись сами собой, и меня поглотила пучина забвения. Словно отголоски эха я слышал зловещий смех, доносящийся из-под шлема Чернобога. То и дело он сменялся тихой мелодичной песней, льющейся из темной пустоты. В ней не было слов, но она согревала меня, успокаивала и убаюкивала.
Временами сознание возвращалось, но сил не хватало ни на что: тело по-прежнему не слушалось, грудь словно сдавливали тиски, в голове бил огромный колокол, который приносил лишь боль. Когда он бил слишком сильно, я вновь терял сознание.
В одно из кратких мгновений, которые у меня получалось осознавать, я почувствовал на коже приятное тепло. Стоило мне открыть глаза, как в них ударил яркий солнечный свет. Пришлось поспешно зажмуриться. Мир вокруг незамедлительно наполнился звуками: пение птиц, шелест листвы, тихий и протяжный вой ветра, торопливые всплески и шум волн.
То, что сжимало мое тело, соскользнуло с него. Я судорожно вдохнул, и в тот же миг едва не захлебнулся. Холодная вода сомкнулась над головой, и меня потянуло на дно. Плыть не получалось — руки и ноги все еще не слушались, но что-то буквально вытащило меня наверх.
— Тихо-тихо, сынок, — раздался встревоженный хриплый голос, — не рыпайся. Хорошо все будет. Не бойся.
Я попытался открыть рот, но скрючился в три погибели и судорожно закашлялся, выплевывая пахнущую тиной воду. Тело била крупная дрожь, пальцы свело судорогой, перед глазами все плыло. Последнее, что я увидел перед тем, как лишиться сознания, была беспомощная рыба, бьющаяся на дне старой лодки.
В следующий раз я пришел в себя уже окончательно. Первое, что попалось мне на глаза — низкий деревянный потолок, под которым висели пучки засушенных трав и цветов. Пахли они хорошо, но этот аромат то и дело перебивал запах вареной рыбы. Несмотря на то, что приятным я его никогда не считал, сейчас рот мгновенно наполнился слюной.
Повернув голову, я оглядел небольшую светлую комнатку: простая деревенская изба, словно со страниц учебника истории. Никаких изысков: немногочисленная грубая, но добротная мебель, мутноватые стекла в оконцах, деревянная посуда на столе, небольшая печка и старые иконы в одном из углов.
Отбросив тяжелое влажное одеяло, я с трудом сел и поставил босые ноги на прохладный пол. Несмотря на мои опасения, в тело быстро возвращались силы, а самое главное — я был жив.
Беглый самостоятельный осмотр вызвал у меня легкую улыбку — жив, цел, орел! На коже прибавилось ссадин и рубцов, но выглядели они старыми и побелевшими. Ничего не болело, разве что голова казалась тяжелой. Мысли немного путались, но в целом жаловаться было не на что, особенно если учесть, что не так давно меня завалило камнями.
Или все же давно?
