Хотя жужжание затихло, понадобились лишь две секунды, чтобы обнаружить на окне насекомое – осу, которая ползла по узкой деревянной раме, виляя туда-сюда. Ганси не двигался. Он наблюдал, как она лезет и замирает, лезет и замирает. В уличном свете, падавшем снаружи, ее ножки, изогнутое туловище и изящное, словно бесплотное жало отбрасывали слабые тени.
В голове Ганси соединились два пласта. Один был реальной картинкой: оса лезла по раме, не замечая его присутствия. Другой был подделкой, иллюзией: оса взвивалась в воздух, находила Ганси и вонзала в его кожу жало, которое из-за аллергии становилось смертоносным орудием.
Когда-то тело Ганси было покрыто шершнями, которые двигались, даже когда его сердце остановилось.
У него перехватило горло.
– Ганси?
Голос Ронана раздался прямо за спиной – его тембр показался странным и поначалу неузнаваемым.
Ганси не повернулся. Оса дернула крыльями и почти взлетела.
– Блин! – сказал Ронан.
Раздались три дробных шага, громко скрипнул пол, и Ронан выхватил ботинок из руки Ганси. Отпихнув друга, он опустил ботинок на раму с такой силой, что чуть не выбил стекло. Когда тельце осы упало на пол, Ронан нашел его в темноте и прихлопнул еще раз.
– Блин, – повторил он. – Ты дурак?
Ганси не знал, как описать свои чувства. Каково видеть смерть в нескольких сантиметрах от себя, знать, что через несколько секунд он мог превратиться из «многообещающего ученика» в «невозможно спасти». Он повернулся к Ронану, который осторожно поднял осу за сломанное крылышко, чтобы Ганси на нее не наступил.
– Что ты хотел? – спросил он.
– А?
– Ты зачем-то пришел.
Ронан бросил тельце осы в мусорную корзинку под столом. Она была до краев полна смятыми бумагами, поэтому оса скатилась, и Ронану пришлось искать для нее более укромный уголок.
– Даже не помню.
Ганси просто стоял и ждал, когда Ронан скажет что-нибудь еще. Тот некоторое время возился с осой, прежде чем заговорить, а когда это наконец произошло, он не смотрел на Ганси.
– Что там насчет вашего отъезда с Пэрришем?
Ганси этого не ожидал. Он не знал, как ответить, не причинив Ронану боль. Он не мог солгать ему.
– Скажи мне, что ты слышал, а я скажу, что тут правда.
Ронан произнес:
– Ной мне сказал, что, если ты уедешь, Пэрриш поедет с тобой.
В его голосе звучала ревность, и Ганси ответил холодней, чем мог бы (он старался не заводить любимчиков):
– А что еще Ной мог сказать?
Ронан с видимым усилием успокоился и подобрался. Все братья Линчи выказывали лишь то, что хотели, даже если знали, что, делая так, поступают жестоко. Вместо ответа он спросил:
– Ты не хочешь, чтобы я ехал с тобой?
В груди Ганси что-то сжалось.
– Я бы всех вас взял с собой куда угодно.
Лунный свет превращал лицо Ронана в странную скульптуру – резкий портрет, не до конца вылепленный ваятелем, который забыл о сочувствии к своему творению. Ронан, как завзятый курильщик, глубоко вдохнул через ноздри и легко выпустил воздух из темницы зубов.
Помолчав, он сказал:
– Тот вечер. Тут что-то…
Но затем Ронан остановился, ничего больше не сказав. Это была окончательная остановка, тишина, которую Ганси ассоциировал с тайнами и виной. Тишина, которая повисала, когда ты решил излить душу, но язык тебя подвел.
– Что?
Ронан что-то пробормотал. Он потряс мусорную корзинку.
– Что, Ронан?
Тот сказал:
– Эта история с Бензопилой, и с гадалкой, ну и с Ноем… и, по-моему, тут происходит что-то странное.
Ганси с невольным раздражением ответил:
– «Странное» мне ничего не дает. Что значит «странное»?
– Старик, это правда какой-то бред. Я не знаю, что тебе сказать. Странное – ну, как твой голос в записи. Как дочка той гадалки. Такое ощущение, что всё становится серьезнее. Я сам не понимаю, что говорю. Я думал, мне-то ты поверишь.
– Я даже не знаю, во что ты просишь меня поверить.
Ронан сказал:
– Оно началось, старик.
Ганси скрестил руки на груди. Черное крылышко мертвой осы виднелось на фоне бумаги в корзинке. Он ждал, что Ронан продолжит, но тот лишь сказал:
– Если я снова увижу, как ты стоишь и смотришь на осу, вмешиваться не буду. Пошло оно всё.
Не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал к себе.
Ганси медленно поднял ботинок, валявшийся там, где его оставил Ронан. Выпрямившись, он обнаружил, что Ной вышел из своей комнаты и стоит рядом. Его тревожный взгляд перебегал с Ганси на мусорную корзинку. Тельце осы соскользнуло на несколько дюймов вниз, но было еще хорошо видно.
– Что? – спросил Ганси.
Беспокойный вид Ноя отчего-то воскресил в его памяти испуганные лица вокруг, ощущение шершней на теле, синее, как смерть, небо над головой. Давно, очень давно Ганси дали еще один шанс, и в последнее время желание придать этому событию хоть какой-то смысл лежало на нем тяжелым бременем.
Он отвел взгляд и посмотрел на стену, состоящую из окон. Даже теперь Ганси казалось, что он физически, с болью, чувствовал присутствие близлежащих гор, словно расстояние между ним и этими вершинами было осязаемо. Это было так же мучительно, как представлять спящее лицо Глендауэра.
