— Пусть вас Бог хранит и детей ваших будущих! — её голос окреп, в нём звучала почти торжественная клятва. — Пусть никогда беда не коснётся вашего дома, как вы не дали ей войти в мой! Пусть Матерь Божья укроет вас своим покровом, как вы укрыли моего сыночка от смерти!
Я стоял, не зная, что сказать, чувствуя, как к горлу подступает ком. Перед глазами вновь встала картина: маленькое детское тельце, вытащенное из воды, синюшные губы, остановившийся взгляд… и то, как я переворачивал мальчонку, как давил на грудь, как вода вперемешку с речным илом хлынула из его рта, и как он закашлялся, задышал, заплакал — живой.
Тут во дворе появился Пётр, и я аж выдохнул с облегчением:
— Петя, жену успокой, а то потом мне тут устроит, — я попытался улыбнуться, разрядить обстановку. — Радоваться надо, что всё хорошо закончилось, а она в слёзы.
Но Пётр, обычно сдержанный и немногословный, подошёл ко мне, протянув руку и крепко пожал мою, что аж костяшки затрещали.
— Барин, должник я ваш, — голос его был глухим, он явно с трудом сдерживал эмоции. — До гробовой доски должник. Спасибо вам!
— И этот туда же! — я почти рассердился, скрывая смущение. — Домой бегом марш! У тебя жене вот-вот рожать, а она на колени падает! А ну давайте дуйте домой да успокойтесь.
Я хлопнул его по плечу, стараясь вернуть нашим отношениям привычную простоту.
— Ну правда, Петька, всё же хорошо закончилось!
Тот, обняв жену за плечи, повёл её со двора. Она всё оглядывалась, будто боялась, что благодарностей её было недостаточно, что она что-то не договорила, не выразила. Я махнул им рукой, мол, идите с миром, и повернулся к Машке.
А Машка смотрела на меня ошалевшим взглядом своими зелёными глазками, в которых смешались удивление, недоумение и какой-то новый, незнакомый мне огонёк.
— Это что же получается, Егорушка, ты с того света сына их вернул? — её голос звенел от волнения. — Он что — утоп, а ты его спас?
Я потёр шею, чувствуя, как краска приливает к щекам.
— Ну хоть ты не начинай, солнце, — я притянул её к себе, утыкаясь носом в макушку. — Он воды наглотался — вот я и помог. Хорошо же всё.
— Конечно хорошо, Егорушка! — она обвила руками мою шею, и я почувствовал, как её тело слегка дрожит. — Конечно. Представить не могу, что было бы, если б он утоп.
В её голосе звучало что-то новое — не просто любовь или нежность, а какое-то восхищение, будто она увидела меня другими глазами.
Мы зашли в дом и ещё долго лежали, обнявшись. За окном медленно сгущались сумерки, отблески заката играли на стенах нашей горницы. Мы то погружались каждый в свои мысли, то разговаривали ни о чём и обо всём сразу.
На утро в прежнем составе пошли к Быстрянке. Солнце только-только выползло из-за горизонта, окрасив небо в нежно-розовые тона, а воздух был свеж и прозрачен. Роса искрилась на траве, и каждый шаг оставлял темный след на сверкающем ковре. Петр всю дорогу шел рядом со мной, то и дело поглядывая в мою сторону с нетерпением, которое он старался скрыть, но получалось плохо.
— Егор Андреевич, — наконец не выдержал он, — а когда начнем печь для кузнецы и плавки стекла ставить? Уже не терпится за молот взяться — хорошо у меня это дело получается, да и люблю с железом работать.
Я усмехнулся, глядя на его воодушевленное лицо. Вчерашний испуг и благодарность сменились жаждой деятельности — видно, так Петр справлялся с пережитым потрясением.
— Понимаешь, Петь, — я отвечал, перепрыгивая через поваленное дерево, — печь — это меньшая из зол. Там столько подготовительных работ нужно сделать, перед тем как начать стекло выплавлять, что это будет далеко не скоро.
— Но начнем-то когда? — не унимался он, все допрашивая и возвращаясь к тем же вопросам.
— Сегодня и начнем, — кивнул я. — Только не спеши. Всему свое время.
Тем не менее, придя на лесопилку, я потащил его на другой берег. День обещал быть жарким, но вода в Быстрянке всё равно обжигала холодом — быстрая речка не прогревалась даже в самый зной. Обойдя по широкой дуге, в месте, где можно было переплыть реку, где течение было послабее, мы вернулись к лесопилке, только с другой стороны берега.
Мокрая одежда липла к телу, но солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы начать сушить нас. Я отжал рубаху, оглядываясь вокруг. Место было что надо — ровная площадка, защищенная от ветра небольшим пригорком, поросшим молодыми березками. Рядом — же, с другой стороны, стояли высокие сосны. И главное — достаточно далеко от лесопилки, чтобы не бояться пожара.
Мужики, которые занимались обычными делами на другом берегу — кто дрова таскал, кто в желоб бревна подавал, кто доски собирал и укладывал в штабеля — заметили нас и стали махать руками, да кричать через реку:
— Эй, вы как там оказались? Зачем на тот берег забрались?
Мы махнули рукой, показывая, что всё хорошо. Крики стихли, но видно было, что любопытство разбирает всех — то один, то другой поглядывали в нашу сторону, отвлекаясь от работы.
— Вот тут и будем печь делать, — сказал я Петьке, широко обводя рукой площадку, — да кузню со стеклоплавильней ставить.
